Том первый. Глава I

Национальная безопасность и демократия – конфликты и дилеммы:
Израиль в сравнительной перспективе1

Бениамин Нойбергер

Те, кому безопасность важнее свободы,недостойны ни свободы, ни безопасности

Бенджамин Франклин (1706–1790), американский ученый
и государственный деятель

Демократический режим движим двумя инстинктами
–инстинктом обеспечения безопасности и инстинктом свободы

Абба Эвен (1915–2002), министр иностранных дел Израиля (1962 г.)

Проблема обеспечения национальной безопасности существует в любой стране и при любом режиме, однако в демократических государствах она возникает с особой силой. Ее истоки коренятся в очевидном противоречии между основополагающими ценностями демократии и теми действиями, которые совершаются с целью повысить обороноспособность страны. Демократическое государство, находящееся в состоянии войны или под воздействием военной угрозы, имеет мало общего с демократией, не знающей войн, террористических актов, и не поставленной перед необходимостью постоянно бороться за свое существование. Демократия, над которой нависает перманентная угроза войны, вынуждена рассматривать обеспечение безопасности как высшую цель, и в этой ситуации – во имя «священной задачи» обеспечения обороноспособности страны – иногда вынужденно попираются индивидуальные права граждан. Естественно, в условиях военного кризиса возрастают вес и влияние профессиональной, основанной на жесткой иерархии, армейской структуры, представители которой склонны рассматривать демократическое правление как некую «роскошь», которую государство не может позволить себе, находясь в чрезвычайной ситуации. Случается, что власти используют подобную ситуацию в качестве предлога для ограничения прав личности, будучи движимы своекорыстными интересами. Вопрос, таким образом, заключается в том, чтобы понять, когда нарушения демократических норм правления во имя обеспечения государственной безопасности ставят под угрозу само существование демократической формы правления, а в каком случае подобные нарушения являются оправданными. Каково оптимальное соотношение между обеспечением обороноспособности, с одной стороны, и ценностями свободы и демократии – с другой? Столкновение интересов безопасности с основополагающими принципами демократии порождает напряженность во многих областях жизни общества; цель данной статьи заключается в изучении гипотетических и реальных последствий этого столкновения.

Что такое «национальная безопасность»?

Прежде чем углубляться в изучение этой проблемы, необходимо определить, что же такое «национальная безопасность». Определение может быть либо узким и четко очерченным, либо широким, туманным и не имеющим однозначных границ. Узкое определение национальной безопасности включает в себя необходимые меры, направленные на обеспечение защиты государства от внешней угрозы. Любая «деятельность, призванная обеспечить победу над врагом, предотвратить вооруженное нападение, а также не допустить проведение террористических актов и осуществление шпионажа со стороны иностранных государств» будет считаться деятельностью, оправданной с точки зрения национальной безопасности. Развернутое определение, принятое как в Великобритании, так и в США, включает в себя не только сугубо оборонительные нужды, но и внешнюю политику государства в целом2. Согласно этому определению, «деятельность, призванная обеспечить победу над врагом» включает в себя любые шаги, предпринимаемые в области внешней политики, а также действия, направленные на поддержание «морального духа нации».

Узкое определение национальной безопасности включает в себя только ту деятельность, которая является противодействием внешней угрозе, однако более широкое определение относит к понятию национальной безопасности все, что связано с «пресечением любых попыток переворота, предпринимаемых противниками существующего режима, и обеспечением общественного порядка»3. Основной вопрос состоит в том, кто и на каком основании уполномочен определять круг проблем, относящихся к сфере национальной безопасности, поскольку именно в этой области наиболее резко проявляются разногласия между правящей партией и оппозицией, между «левыми» и «правыми», между националистами и либералами, между консерваторами и социалистами. Даже если конфликт между различными подходами будет разрешен, далеко не сразу улягутся споры относительно таких понятий как «угроза существованию государства», исходящая от внешнего врага (согласно узкому подходу), и незаконная, зачастую – насильственная, «деятельность, направленная на совершение переворота, и нарушающая общественный порядок» (согласно расширительному толкованию понятия). «Национальная безопасность» иногда отождествляется с «национальными интересами», однако ясно, что национальная безопасность, как в узкой, так и в расширенной трактовке, является лишь их частью, поскольку демократический строй, избираемую власть и гражданские свободы многие нации тоже считают своими «национальными интересами». В Израиле часто встает вопрос о том, каковы границы понятий «национальная безопасность» и «интересы государственной безопасности». Например, было ли оправданным, с точки зрения «морального духа нации», замалчивать сведения о том, что тысячи жителей Кирьят-Шмоны покинули город в ходе артиллерийских обстрелов в начале 1980-х годов? Являются ли собственные интересы армии неотъемлемой частью государственной безопасности? И если да, справедливо ли было накладывать запрет на публикации сатирического характера, посвященные личным качествам тех или иных генералов, как сделала в свое время военная цензура с целью защитить доброе имя будущего президента (ныне покойного) Эзера Вейцмана?4 Предполагает ли понятие «национальной безопасности» предоставление военным следователям права вести расследование, в том числе, и не совсем законными путями, или оно подразумевает неукоснительное соблюдение законности?

Оглядываясь назад, следует задаться вопросом, выиграла ли армия от запрета на публикацию сообщений о сосредоточении египетских и сирийских сил вблизи израильской границы накануне Войны Судного дня из опасения нанести ущерб государственной безопасности или же оправданность подобного шага вызывает сомнения? Не пришлось ли всему израильскому обществу заплатить подобную цену за сокрытие информации о масштабах интифады, также аргументируемое соображениями государственной безопасности? Было ли оправданным подвергать цензуре публикации, касающиеся массового прибытия репатриантов из бывшего Советского Союза в марте 1990 года, с целью смягчить реакцию мировой общественности на заявление тогдашнего премьер-министра Ицхака Шамира о том, что «большой алие требуется большой Израиль»?5 Какое отношение к национальной безопасности имели сообщения о массовой иммиграции в Израиль евреев из СССР или высказывание премьер-министра? Входят ли в понятие «национальной безопасности» только те вопросы, которые касаются армии и разработок новейших видов вооружений, или в это понятие включается также информация, относящаяся к экономической и информационной политике? Все эти вопросы имеют отнюдь не чисто теоретическое значение.

Чрезвычайное положение: юридические, политические и психологические толкования

Столкновение и напряженность между правовыми нормами и «соображениями безопасности» характерны для любого государства, которому что-либо угрожает. Наличие угрозы безопасности государства и его населения вызывает соблазн утверждать, что в условиях «чрезвычайного положения» основная цель (безопасное существование) оправдывает любые средства, и во имя достижения этой цели будет приемлемым нарушить демократические нормы правления и посягнуть на личную свободу граждан. Во всех демократических странах предусмотрена возможность объявления чрезвычайного положения, и это понятие существует в различных языках: например, «state of emergency» и «state of exception» [исключительное положение] – в английском языке; «état de siege» [осадное положение] – во французском, и, в немецком языке, – «Notstand» и «Ausnahmezustand» [исключительное положение]. Ким Лайн Шеппель определяет чрезвычайное положение как «ситуацию, при которой государство стоит перед лицом угрозы своему существованию, и реагирует на нее действиями, которые не стало бы предпринимать при обычном положении вещей»6. Карл Шмидт считал способность руководства страны на ограниченное время отменить власть закона главным критерием его государственной независимости. По его мнению, «именно лидер суверенного государства решает, идет ли речь о чрезвычайной угрозе его стране». К. Шмидт также утверждал, что «при чрезвычайном положении государство продолжает существовать, но правовые нормы играют в нем второстепенную роль»7. Израильские исследователи Д. Бар-Таль и Д. Якобсон отмечают, что необходимо различать ситуации «реального» и «воображаемого» чрезвычайного положения (в первом случае они употребляют термин «ситуация кризиса безопасности»), а также – истинного и манипуляционного, создаваемого руководством страны с тем, чтобы обеспечить себе политическую поддержку или отвлечь внимание общественности от неудач в своей деятельности8. В свою очередь, итальянский исследователь Джорджио Агамбен указывает на необходимость различать чрезвычайное положение, оговоренное в конституции или в законе, и положение, не предусмотренное законодательством. В Древнем Риме руководствовались принципом «необходимость не знает закона» (necessitas legem non habet), в соответствии с которым необходимость далеко не всегда сочетается с соблюдением закона. Скорее, она диктует свой собственный закон9. Представляется очевидным, что речь идет о ситуации, когда под вопросом оказывается существование государства, и при этом отсутствуют юридические нормы, которые регулировали бы выход из этого кризиса. (Так, например, в 1965 году Верховный суд Израиля запретил участие в выборах так называемого Социалистического списка, несмотря на отсутствие формального предлога, который предусматривал бы принятие такого вердикта. Однако судьи постановили, что намерение этой партии расшатать устои израильской государственности служит достаточным основанием для принятого ими решения).

Следует различать чрезвычайное положение, веденное законным путем во имя достижения строго оговоренных целей, и чрезвычайное положение, которое носит скорее ментальный характер и коренится в самоощущении общества и составляющих его индивидов. В первом случае имеется подробная законодательная база, устанавливающая правила политической игры на период чрезвычайного положения. Римская республика, наделявшая диктатора неограниченными полномочиями на определенный период времени и для определенных целей – яркий пример чрезвычайного положения, носившего законный характер. В большинстве демократических стран существуют параграфы конституции, законы или иные правовые акты, оговаривающие условия и процедуры, которые должны быть соблюдены для того, чтобы «чрезвычайное положение» вступило в законную силу. Как правило, полномочия законодательной и судебной системы передаются органам исполнительной власти, а полномочия выборных гражданских институтов власти – армейским структурам и службе безопасности. В условиях чрезвычайного положения, отвечающего законодательным требованиям, конституционная власть не несет формального ущерба, однако демократический характер правления все же серьезно страдает.

Так, например, Конституция США позволяет пренебрегать соблюдением прав гражданина в случае, если – при интервенции или восстании – того требуют соображения общественной безопасности. Юридическая система Великобритании предусматривает применение законов военного времени (martial law), санкционирующих чрезвычайные меры (emergency measures). Один из параграфов Конституции Франции регулирует передачу президенту широких полномочий, когда налицо «серьезная и явная угроза […] институтам власти в Республике, независимости нации и целостности государства». Даже демократическая Германия, поначалу не осмелившаяся включить в Конституцию параграф о чрезвычайном положении из-за злоупотреблений аналогичным параграфом Веймарской Конституции, была вынуждена пойти на этот шаг в свете террористической деятельности левых экстремистов. Соответствующая поправка к Конституции была принята в 1968 году; в ней идет речь о «внутреннем чрезвычайном положении» (innerer Notstand)10.

Существование «чрезвычайного положения», коренящегося в самоощущении социума, означает, в частности, что кризисная с точки зрения безопасности ситуация влияет на мировоззрение и на чувства полицейских, следователей и судей, заставляя их игнорировать несправедливость ареста, расследования или судебного процесса, и все это при полном попустительстве со стороны гражданского общества. Леон Шелеф утверждает, что если «общество пребывает под воздействием военной угрозы, то царящая в нем атмосфера может подтолкнуть находящихся у власти людей к поиску способов обойти закон даже в тех случаях, когда это не имеет никакого отношения к обеспечению безопасности»11. Так, например, в 1920-е годы США охватила массовая истерия и страх перед «красными», что привело к возникновению ситуации, при которой подсудимые (в основном, не коренные американцы), разделявшие анархические и социалистические взгляды, подвергались несправедливому осуждению даже в случаях, когда речь шла об обычных уголовных делах. Известны случаи в Великобритании, когда ирландцев приговаривали к длительным срокам тюремного заключения за совершение терактов, к которым они, как выяснялось позднее, были непричастны. Осуждение невиновных являлось следствием ментального напряжения, в котором пребывала целая нация, и которое выражалось в чрезвычайных мерах, предпринимаемых властями. В результате, каждый ирландец подозревался в терроризме, следователи пользовались недозволенными методами в борьбе против «террористов», а предвзятость судей приводила к судебным ошибкам.

Иногда ментальное напряжение, присущее социуму, порождает опрометчивое закрепление в законодательном порядке чрезвычайных мер, которые являются грубым нарушением основополагающих демократических принципов. Примером подобной ситуации может служить эпоха маккартизма в США. Каждый человек, который являлся приверженцем коммунистической идеологии, подлежал наблюдению со стороны так называемого Отдела по борьбе с подрывной деятельностью. В результате, тысячи людей, которые придерживались левых взглядов (кстати, лишь немногие из них являлись коммунистами), были уволены с работы, а сотни приверженцев левых взглядов (ни один из которых не был осужден!) вынуждены были отчитываться перед комиссиями Конгресса, созданными с целью расследования «антиамериканской деятельности», о своем политическом прошлом и связях с коммунистами. Неудивительно, что эпоху маккартизма принято считать «черным пятном» в истории американской демократии12.

Теракты смертников в Нью-Йорке и Вашингтоне 11 сентября 2001 года также привели к формированию в США ментальной атмосферы чрезвычайного положения. За терактами последовали арест 1.200 подозреваемых и высылка некоторых из них за пределы США. При этом имена задержанных долгое время держались в тайне. Также практиковались взломы баз данных и масштабное использование содержавшейся в них частной информации, прослушивание телефонных разговоров (позднее признанное незаконным), административные аресты и лишение «вражеских боевиков» – как граждан США, так и иностранцев – возможности получить юридическую защиту. Некоторые из этих мер были подкреплены законодательно (например, посредством «Патриотического акта» (Patriot Act), принятого в США 26 октября 2001 года). Однако, бытует мнение, согласно которому поспешное принятие этого закона, а также безоговорочная поддержка, которую он получил в Конгрессе в дни, последовавшие за терактами, более всего свидетельствовали о ментальном напряжении, в котором пребывало большинство американцев13. Действительно, террор усугубляет ситуацию «ментального чрезвычайного положения», так как он сеет страх, приводящий к поспешному принятию законов и их безоговорочной поддержке общественностью. Так, к примеру, в 1968 году сотни тысяч граждан приняли участие в демонстрациях против принятия в Западной Германии закона о чрезвычайном положении. Однако в 2001 году, после терактов в США, аналогичная законодательная инициатива уже не вызвала никакого общественного резонанса. В спокойный период государство занято борьбой с преступностью (частью которой являются редкие теракты) и преследованием нарушителей закона. Но в атмосфере страха и истерии борьба распространяется и на «потенциальную преступность», на опасности, а не на деяния, на потенциальных злоумышленников, а не только на преступников. Формируется «государство безопасности», являющееся «государством предотвращения». Отсюда – один шаг до «казарменного государства».

В израильском законодательстве также закреплен принцип чрезвычайного положения, проистекающий из ментального состояния израильского общества и вступающий в конфликт с демократическими принципами и гражданскими свободами. Чрезвычайное положение, зафиксированное в действующем законодательстве, базируется на Уложениях об обороне (чрезвычайные ситуации), которые были изданы в 1945 году и которые в принципе позволяют армейским офицерам применять драконовские меры различного рода: закрывать газеты, запрещать демонстрации и митинги, осуществлять цензуру, проводить административные аресты, закрывать учебные учреждения и ограничивать свободу передвижения. Кроме того, Постановление о чрезвычайном положении 1948 года, правовая основа которогоотлична от Уложений об обороне, позволяет «внести изменение в любой закон, временно приостановить его действие или оговорить условия его выполнения»14. Это касается также и Основного закона о свободе и достоинстве человека от 1992 г., который содержит статью 12, гласящую: «В постановление о чрезвычайном положении могут быть включены пункты, временно ограничивающие права человека или лишающие его прав, предусмотренных данным законом»15. Следует отметить, что Кнессет имеет право продлевать действие в стране чрезвычайного положения, и этим правом высший законодательный орган Израиля пользовался и пользуется со дня основания государства. Срок действия Уложений об обороне (чрезвычайные ситуации) не лимитирован и их применение не обусловлено объявлением Кнессетом чрезвычайного положения.

Чрезвычайное положение, истоки которого – в ментальном состоянии общества, приводит, как уже было сказано, к нарушениям основополагающих норм демократии, и эти нарушения вовсе не обязательно вступают в противоречие с существующим законодательством. Политологи Зеэв Сегель, Гад Барзилай и Эфраим Яар-Юхтман из Тель-Авивского университета утверждают, что решения Верховного суда зачастую принимаются под влиянием «мифа национальной безопасности», поэтому в атмосфере тяжелого кризиса судьи, рассматривая иски жителей контролируемых территорий, как правило, склонны выносить решения, не противоречащие позиции военных властей. Далее эти исследователи утверждают, что «судьи склонны воспринимать существующий в обществе консенсус по вопросам национальной безопасности как однозначное руководство к действию»16. По утверждению иерусалимского правоведа Давида Кречмера, «судебныепостановления, касающиеся разрушения домов, характеризуются ярко выраженным нежеланием судей вмешиваться в решения, принимаемые армейскими командирами, которые аргументируются соображениями национальной безопасности»17. Готовность судей безоговорочно принимать на веру версии и свидетельства, преподносимые органами безопасности18, проистекает из ментального состояния, в котором пребывает общество, и которое порой приводит к серьезным судебным ошибкам. Ярким примером подобной ошибки является приговор по делу Изата Нафсу (Izzat Nafsu), когда офицер израильской армии черкесского происхождения был осужден за шпионаж на основании признания, вырванного у него, как выяснилось позднее, при помощи недозволенных методов ведения следствия19. Вне всяких сомнений, некоторые приговоры опирались на ложные показания оперативников и следователей ШАБАКа. По мнению профессора права Леона Шелефа (1934–2003), не исключена вероятность, что на судебном разбирательстве по делу об убийстве подростка Дани Каца20 также сказалось ментальное напряжение, в котором пребывало израильское общество, и, в результате, следователи и судьи обвинили в убийстве представителей национального меньшинства (израильских арабов). Судебная система, по его мнению, руководствовалась скрытой или явной «концепцией», согласно которой речь шла о террористическом акте, совершенном на националистической почве21. Д. Бар-Таль и Д. Якобсон объясняют глубинный характер «ментального чрезвычайного положения» тем фактом, что в течение двух тысяч лет еврейский народ был вынужден вести борьбу за существование. Погромы, изгнания, преследования и разразившийся лишь несколько десятилетий назад Холокост не могли не наложить свой отпечаток на национальный менталитет еврейского народа. Ощущение угрозы и незащищенности стало играть основополагающую роль в самосознании нации. Это мировосприятие лишь усугубилось вследствие непрекращающихся войн с арабским миром. Таким образом, «безопасность превратилась в центральный фактор, который направляет общественную и политическую жизнь страны, влияет на ее экономику, определяет повестку дня в государстве и сказывается на системе общественных взаимоотношений». Д. Бар-Таль и Д. Якобсон также отмечают, что не существует другой страны, в которой тема безопасности была бы настолько важной, и в которой незащищенность длилась бы столь долго и затрагивала бы все сферы коллективного существования. Неслучайно, что и ведущие израильские политики, и рядовые граждане этой страны определяют безопасность как «святыню» (в частности, это понятие – кдушат ха’битахон – использовал в свое время Д. Бен-Гурион)22.

Проведенные исследования также указывают на разделяемую большинством граждан глубокую убежденность в том, что безопасность является наивысшей ценностью. Так, например, в опросе, проведенном в 2001 году М. Шерманом и Ш. Шавитом, 75% респондентов отметили, что в период государственного кризиса важнее «ввести по соображениям безопасности цензуру и ограничения на обнародование информации», чем оберегать «ценность сохранения свободы слова в СМИ». Лишь треть опрошенных считали, что в период кризиса средства массовой информации «должны подвергать критическому разбору деятельность политической системы и общественных институтов, подобно тому, как это происходит в мирное время»; 61.8% респондентов заявили, что в подобной ситуации СМИ обязаны «наложить на себя ограничения и снизить накал критики в адрес властей или даже полностью отказаться от нее до тех пор, пока кризис не будет преодолен»23.

Пример Израиля, где чрезвычайное положение не отменяется со дня основания государства, наглядно иллюстрирует различие между затянувшимся и временным чрезвычайным положением. Трудно не заметить различие между чрезвычайным положением, объявленным на несколько месяцев или лет (подобно тому, как это происходило в Великобритании и США во время Второй мировой войны), и чрезвычайным положением, длящимся десятилетиями. Напрашивается вопрос о том, соответствует ли сложившаяся в Израиле ситуация концепции, лежащей в основе понятия «чрезвычайное положение» и подразумевающей, что речь идет о чем-то из ряда вон выходящем, временном и исключительном.

Национальная безопасность и гражданские свободы

Напряженность между властью закона и «соображениями безопасности» зачастую приводит к попранию гражданских прав и посягательствам на свободу личности – святая святых либеральной демократии. Иерусалимский правовед Мордехай Кремницер утверждает, что «определенные воззрения, в основе которых лежит необходимость бороться за собственное существование, могут нанести серьезный ущерб демократическим ценностям». Они могут поставить под удар права и свободы отдельных граждан, поскольку люди, как правило, склонны «соглашаться с нарушением демократических принципов, надеясь, что это не коснется лично их»24. По утверждению судьи Ицхака Замира, чтобы не допустить ситуации, при которой приоритетность соображений безопасности станет поводом для посягательств на права граждан, необходимо рассматривать проблему национальной безопасности в более широком контексте, поскольку только в этом случае вышеупомянутая приоритетность приобретет относительный характер и не затмит свободу и права отдельно взятой личности25. И. Замир отвергает мнение, согласно которому национальной безопасности придается абсолютный статус, в то время как любое нарушение либеральных прав и свобод становится оправданным, если только оно совершается во имя защиты государства. Судья Шимон Агранат (1906–1992) также призывал к соблюдению равновесия между соображениями безопасности и гражданскими свободами. Он считал неверным утверждение, будто безопасность государства является общенациональным интересом, в то время как свобода личности – лишь частным делом каждого конкретного человека. По его мнению, в соблюдении гражданских прав заинтересован не только индивидуум, но и государство в целом, а потому нельзя «по умолчанию» отдавать предпочтение «интересам безопасности» в том случае, если они сталкиваются с гражданскими правами личности26. Мордехай Кремницер утверждает, что в ситуации, когда интересы безопасности вступают в конфликт с какими-либо «другими интересами» (права человека и гражданина, к примеру), как правило, необходимо юридическое вмешательство в пользу «других интересов», поскольку «в столкновении между интересами, обладающими первостепенной значимостью, такими как государственная безопасность или человеческая жизнь, и любыми другими интересами, последние беззащитны перед угрозой попрания или, по крайней мере, существенного снижения их ценности». М. Кремницер добавляет: «Не стоит опасаться, что забота о безопасности отойдет на второй план. Стремление к жизни и инстинкт самосохранения не позволят этому случиться»27. «Демократическая дилемма» в вопросах безопасности наглядно проявляется в сфере сбора разведывательной информации и работы спецслужб. С. Шпиро отстаивает точку зрения, согласно которой деятельность силовых структур имманентно противоречит самой сути демократии. Окутывающий работу спецслужб покров секретности создает опасность того, что они будут действовать незаконными методами, ущемляя свободу граждан. В свою очередь, в основе демократии лежат открытость и ответственность перед электоратом. Народные избранники работают на виду у всех и время от времени нуждаются в том, чтобы граждане высказывались в поддержку их решений28. В наиболее либеральных конституциях и декларациях, как правило, есть параграфы, предусматривающие особые ситуации, когда нарушение основополагающих гражданских прав во имя обеспечения государственной безопасности является допустимым. Например, Европейская конвенция о правах человека позволяет посягнуть на свободу личности, если того требует национальная безопасность29. Подобным же образом демократическая конституция Германии попирает свободу политических организаций, позволяя объявить партию вне закона в том случае, если она стремится «причинить ущерб основам свободного демократического строя, или устранить его, либо поставить под угрозу существование Федеративной Республики Германии»30.

И, действительно, истории известны случаи, когда наиболее устойчивые демократические режимы допускали серьезные нарушения личных и гражданских свобод в периоды военных кризисов. Во время гражданской войны в США президент Авраам Линкольн (1809–1865) отошел от основополагающего принципа, запрещающего несанкционированные аресты, и отдал распоряжения задержать, без суда и следствия, десятки тысяч людей, заподозренных в «недостаточной преданности»31. Во время Первой мировой войны в США был принят Закон о шпионаже, под прикрытием которого арестовывали не шпионов, а пацифистов, распространявших листовки, содержавшие антивоенные лозунги и протесты против всеобщей мобилизации32 (во время Вьетнамской войны происходило то же самое). В ходе Второй мировой войны в лагеря были помещены сто двадцать тысяч американцев японского происхождения, проживавших на западном побережье США и выселенных из этого района, поскольку он был объявлен «закрытой военной зоной»33. Все эти граждане, в силу своего происхождения, были заподозрены в недостаточной лояльности по отношению к государству. Их обвиняли в шпионаже и террористической деятельности, в установленииконтактов с японскими военными судами, что, якобы, позволяло им разрабатывать план нападения на американский флот и порты. Кроме того, утверждалось, что в силу практической невозможности в сжатые сроки отличить лояльных граждан от тех, которые замышляют какие-либо диверсии, следует арестовать всех этнических японцев. Как выяснилось впоследствии, не было ни малейшей необходимости лишать такое количество граждан их прав и свобод. Все подозрения оказались необоснованными, так как ни один американский гражданин японского происхождения, в конечном итоге, не предстал перед судом и не был осужден. Необходимо отметить, что в первой половине 1940-х годов американцы германского и итальянского происхождения не подвергались арестам, и их права не нарушались. Видимо, аресты живших в США этнических японцев «в целях защиты государства» были вызваны расистскими установками, а вовсе не требованиями безопасности. В 1980-е годы Конгресс США принял большинством голосов резолюцию, которая гласила, что эти аресты являлись «вопиющей несправедливостью», лишенной каких бы то ни было оснований и произошедшей в результате военной истерии и наличия предрассудков34. В 1989 году Конгресс распорядился выплатить пострадавшим компенсации за несправедливые гонения на общую сумму 1 миллиард 250 миллионов долларов. В Великобритании в ходе Второй мировой войны также совершались действия, которые являлись вопиющим нарушением гражданских прав: административные аресты иностранцев, перлюстрация почты, широкомасштабное прослушивание телефонных разговоров35. И, как уже было сказано, преследование «коммунистов», а фактически – социалистов, либералов, атеистов, левоориентированных представителей интеллигенции и журналистов, в эпоху маккартизма также является примером серьезных нарушений прав человека, имевших место в истории американской демократии и совершавшихся «в интересах безопасности».

Когда стало известно о том, что под предлогом обеспечения безопасности ущемлялись права граждан, в январе 1975 года Сенат учредил специальный комитет под председательством сенатора от штата Айдахо Фрэнка Черча с задачей ответить на вопрос о том, осуществляли ли сотрудники спецслужб какую-либо «незаконную, неподобающую или нарушающую этические нормы деятельность», а также представить рекомендации по устранению и исключению впредь возможности таких нарушений36. Комиссия установила, что в 1960-е и 1970-е годы силами безопасности было открыто около полумиллиона дел и подготовлены насчитывавшие десятки тысяч имен списки граждан, которых следовало задержать в случае объявления чрезвычайного положения (в частности, в них значились члены студенческих организаций и радикально настроенные афроамериканцы). Лишь некоторые из них совершили какие бы то ни было правонарушения, оправдывавшие столь пристальное наблюдение за их жизнью. За терактами 11 сентября 2001 года последовала волна ограничений гражданских прав и свобод, причем, произошло это не только в США, но и в других демократических странах. В США значительно увеличились масштабы прослушиваний телефонных разговоров, а колледжам было предписано передавать в спецслужбы информацию об иностранных студентах. Во Франции полиция получила право производить обыски в домах и машинах, не имея на это ордера. В Германии новые «законы безопасности» открыли спецслужбам доступ к электронным почтовым ящикам и банковским счетам частных лиц, а также обеспечили возможность предавать граждан суду за публичную поддержку террористических организаций (даже если они не состоят в подобной организации и не замешаны в терактах). В Великобритании специальными указами были разрешены административные аресты на неограниченный период времени.

В Израиле также присутствует постоянный конфликт между требованиями безопасности и правами личности. Судья Ицхак Замир говорил о том, что «с момента основания государства борьба за существование требует от общества расплачиваться правами человека». В противовес этому, М. Кремницер высказывается следующим образом: «Это весьма проблематичное позиционирование интересов, поскольку чрезвычайно трудно вообразить ситуацию, при которой общепринятое соблюдение прав человека может привести к гибели нации и уничтожению государства. … Подобная постановка вопроса бросает тень на права человека, выставляя их носителями смертельной угрозы для государства в целом»37. Судья Аарон Барак высказался подобным же образом: «Права человека вовсе не являются могильщиком нации»38.

«Соображения безопасности» серьезно ущемляют права израильских арабов, которые часто подозреваются в отсутствии должной лояльности из-за своих культурных, религиозных, языковых и национальных связей с арабскими государствами. Рассматривая израильских арабов как потенциальную «пятую колонну», режим военных комендатур в 1948–1966 годах налагал ограничения на свободу передвижения, слова, объединений и демонстраций этой группы населения. После 1966 года по отношению к израильским арабам продолжали применяться различные санкции, которые являлись грубейшим нарушением гражданских прав: административные аресты, депортации, закрытия газет, нарушения свободы объединений и политических организаций, и все это на основании Уложений об обороне (чрезвычайные ситуации)39. Как и в случае с гражданами США японского происхождения, преступления, направленные против государства, которые были совершены представителями этого этнического меньшинства, являлись весьма и весьма немногочисленными, нарушались же права сотен тысяч людей.

Гражданские права еврейских граждан Израиля также порой нарушались по соображениям безопасности, хотя они, как правило, в большей степени согласовывались с законодательством и носили гораздо менее серьезный характер. В частности, освещение вопросов безопасности в средствах массовой информации подвергалось цензуре, а многолетние запреты на телевизионные интервью с представителями палестинского движения сопротивления лишали общественность доступа к информации. В отдельных случаях допускалось прослушивание телефонных разговоров, подвергались запрету собрания и демонстрации политических организаций праворадикального толка (среди них движения «Ках» и «Кахане хай»)40 под предлогом соблюдения общественного порядка и защиты демократического режима. Яркий пример возможного противоречия между уважением к правам личности и соображениями безопасности можно обнаружить в решении Верховного суда, принятом в январе 1996 года. В соответствии с этим решением прошение Маркуса Клинберга, осужденного за шпионаж, о досрочном освобождении из заключения в связи с тем, что он, якобы, смертельно болен, было отклонено41. В постановлении было сказано, что М. Клинберг не подлежит освобождению в связи с «реальной угрозой безопасности государства»42. Этот случай иллюстрирует невыдуманную дилемму, с которой пришлось столкнуться Верховному суду Израиля. Спустя некоторое время судьи пересмотрели свое решение, постановив, что речь идет о невысокой степени угрозы безопасности страны, в то время как пребывание под стражей наносит старому и больному человеку серьезный вред, и постановил освободить Клинберга на условиях ограничения его контактов с окружающим миром43.

В 1980-е и 1990-е годы внимание общественности было сосредоточено на вопросе применения пыток к террористам, которых допрашивали следователи израильских спецслужб. Рост интереса к данной теме последовал за публикацией выводов Комиссии под председательством судьи М. Ландоя, обнаружившей, что сотрудники Общей службы безопасности (ШАБАКа) незаконно пытали задержанных. Комиссия постановила, что «давление на подследственного ни в коем случае не должно принимать форму физических истязаний или серьезного унижения, способного лишить его человеческого облика», но при этом сохранила за спецслужбами право «при определенных обстоятельствах отступать от принципа, согласно которому следствие не должно сопровождаться физическим воздействием на подозреваемого». В секретном отчете Комиссии устанавливалось «как, когда и каким способом» можно отступать от вышеуказанного принципа. Однако выводы Комиссии Ландоя не поставили точку в дискуссии о вопросе допустимости пыток. В 1999 году Верховный суд наложил запрет на их применение (включая и такие меры воздействия, как длительное лишение сна), аргументировав свой вердикт необходимостью сохранять «человеческий облик» и соблюдать «моральные принципы ведения войны и при проведении следственных действий». Вместе с тем, Верховный суд также не исключил возможность применения силовых мер воздействия к подозреваемым, в случае если речь идет о поимке преступника, замышляющего убийства или террористические акты (так называемая «бомба с запущенным часовым механизмом»), исходя из первоочередной необходимости спасения человеческой жизни. В случае, когда применение пыток диктовалось «необходимостью спасения жизни», сотрудникам спецслужб не предъявят обвинения и они не предстанут перед судом, несмотря на то, что с формальной точки зрения их действия были незаконными. Об остроте данной дилеммы свидетельствуют и высказывания судей Верховного суда: «Нам было непросто вынести вердикт по этим искам. По правде говоря, с юридической точки зрения, решение представлялось совершенно очевидным. Но мы – часть израильского общества. Мы знакомы с его тяготами. Его история – часть нашей жизни. Мы не находимся в башне из слоновой кости. Мы живем жизнью нашей страны. Нам известна тяжелая реальность террора, в которой все мы вынуждены существовать. Нас беспокоит вероятность того, что наш вердикт затруднит борьбу с террористами. Но мы все же остаемся судьями»44.

Следует отметить, что споры о том, допустимы ли при чрезвычайных обстоятельствах пытки (или умеренное физическое воздействие), не стихают и в странах демократического Запада с того момента, когда на него обрушилась волна террористической активности. С одной стороны, противники жестокого обращения с подследственными ссылаются на принятую в 1984 году Конвенцию ООН против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания и на Европейскую Конвенцию о защите прав человека и основных свобод от 1950 года, в которых категорически исключается возможность применения пыток – даже, если речь идет о войне или чрезвычайной ситуации45. Они утверждают, что допущение применения подобных мер «в исключительных случаях» приведет к утрате контроля над происходящим – ведь не существует четкого ответа на вопросы «что является исключительным случаем?» и «кого считать ‘бомбой с запущенным часовым механизмом’?». По их мнению, пытки представляют собой попрание человеческого достоинства и поэтому, даже когда идет речь об «исключительных случаях», не могут считаться законными мерами в демократической стране, уважающей права человека. Тем не менее, даже приверженцы этой точки зрения иногда готовы признать, что может сложиться ситуация, при которой не следует наказывать сотрудников спецслужб, сумевших выбить признания, позволившие схватить террориста до совершения им задуманного злодеяния. Сторонники законодательного урегулирования этого вопроса (которое может следовать тому же принципу, что и рекомендации Комиссии под руководством судьи Ландоя) утверждают, что «необходимость спасения жизни» – понятие спорное, поскольку в его основе лежит расчет на то, что в случае надобности категорический запрет на применение пыток будет проигнорирован, и при этом нарушитель закона не понесет наказание. С их точки зрения, лучше было бы четко и скрупулезно определить законодательным путем, что следует считать «исключительными случаями». При этом, даже те, кто ратует за оказание на подследственных физического воздействия в чрезвычайных ситуациях, согласны с тем, что пытки, по сути своей, – мера варварская и порочная.

Следует отметить, что ограничение индивидуальных свобод из соображений безопасности чаще всего находит поддержку – как законодательную, так и судебную. Так, в решении Верховного суда по делу 153/83 Алан Леви против командующего Южным округом израильской полиции сказано: «Право на проведение демонстраций может вступать в противоречие с правом человека на физическую неприкосновенность, а также с общественными интересами, которые заключаются в обеспечении правопорядка и поддержании демократического строя». В решении Верховного суда по делу 680/88 Меир Шницер и другие против главного военного цензора и министра обороны сказано: «Принципы государственной безопасности, общественного спокойствия и правопорядка могут противоречить принципам свободы передвижения, свободы слова и человеческого достоинства». По поводу ограничения свободы объединений еще в 1960-е годы было сказано следующее: «Ни один демократический строй не примет и не признает движение, подрывающее основы этого строя. Любое государство обладает элементарным правом защищаться от внешних врагов и их последователей, которые задались целью разрушить это государство изнутри»46. В 1986 году данная позиция легла в основу поправки к Основному закону о Кнессете, позволяющей лишить партию права на участие в выборах в том случае, если ее программа содержит расистские, антидемократические заявления, или если она не признает Израиль в качестве «государства еврейского народа».

В статье, опубликованной в 2002 году, судья Аарон Барак призвал оберегать хрупкий баланс между соблюдением прав человека, признаваемых любым демократическим режимом, и защитой интересов безопасности государства. Он указал на необходимость административных арестов, если того требуют соображения безопасности, и даже допустил возможность нанесения ущерба достоинству человека и ограничения его свободы в ходе следствия в случае, когда эти меры «служат для достижения достойной цели [иными словами, для обеспечения безопасности] и не являются непропорциональным применением силы». Вместе с тем, он решительно высказался против арестов, направленных на захват заложников, которые должны послужить «разменными картами» на переговорах с врагом, а также категорически отверг идею применения пыток к подследственным. Принцип сбалансированного подхода к дилемме защиты прав человека в условиях угрозы безопасности граждан А. Барак сформулировал следующим образом: «Невозможно обеспечить желаемый баланс, когда все средства брошены на защиту прав человека, как будто проблемы террора не существует; и невозможно обеспечить желаемый баланс, когда все средства брошены на обеспечение безопасности страны, как будто не существует задачи защиты прав человека» 47.

Свобода слова и военная цензура

Военная цензура, которой подвергаются газеты, фильмы и книги, а также ограничение доступа к правительственным документам, налагаемое из соображений безопасности, является ключевой проблемой, характеризующей взаимоотношения между интересами безопасности и принципами демократии. «Свобода СМИ – основа демократии»48, а потому посягательство на эту свободу наносит ощутимый удар по демократическому строю. Посягательства подобного рода присутствуют, в той или иной степени, в любом демократическом государстве, в котором действует цензура, определяемая следующим образом: «Организованная деятельность, призванная воспрепятствовать обнародованию в средствах массовой информации тех или иных сведений, способных нанести ущерб национальным интересам, главным из которых является безопасность государства»49. Существуют два вида военной цензуры: прямая цензура, осуществляемая посредством вмешательства властей, и косвенная цензура, которая является результатом различного рода соглашений между редакторами газет и представителями власти. Цензуру второго типа зачастую называют «добровольной». Иногда она действительно является таковой, но чаще всего она проистекает из отсутствия выбора и признания того факта, что соглашение с властями – это наименьшее зло и единственная альтернатива прямой цензуре.

Никто не оспаривает того факта, что национальная безопасность во многом сопряжена с секретностью, а потому определенная степень цензуры все же необходима, чтобы предотвратить утечку государственных тайн. Британский маршал Артур Уэлсли, герцог Веллингтон (1769–1852) сказал как-то, что «журналисты – проклятие современной армии», выразив тем самым «естественное» отношение военного истеблишмента к свободной прессе, «разглашающей секретную информацию»50. Однако возникает вопрос, что именно имеет смысл держать в секрете, и что подпадает под определение «военной тайны». Не вызывает сомнения тот факт, что под маской военных тайн зачастую скрывается информация, не имеющая ни малейшего отношения к государственной безопасности. Более того, сокрытие информации такого рода может иногда наносить ощутимый ущерб интересам государства. По словам британского исследователя Н. Редлиха, «государственный контроль над информацией является важнейшим средством обеспечения безопасности, однако он выступает также тем инструментом, который позволяет вводить в заблуждение общественность и замалчивать сведения, никоим образом не связанные с проблемой безопасности»51. Известно, например, что в 1984 году в США 19.607.736 документов были определены как «сверхсекретные» (top secret), «секретные» (secret) и «конфиденциальные» (confidential)52. Однако нет ни малейшей возможности проверить, действительно ли все они должны были быть запрещены к публикации и спрятаны от глаз общественности по соображениям безопасности, или же подобная мера является оправданной лишь в отношении части из них.

Рассмотрим следующий пример: в Великобритании в 1980-е годы были приняты Закон о предотвращении террористической деятельности и Закон о Северной Ирландии (чрезвычайное положение). В соответствии с этими правовыми актами СМИ запрещалось интервьюировать не только активистов ирландского подполья, но также и тех, кто сочувственно относился к их деятельности53. Способствовал ли этот запрет победе над терроризмом и укреплению национальной безопасности, или же наоборот – не позволил британскому обществу вникнуть в суть ирландской проблемы и, тем самым, воспрепятствовал претворению в жизнь иной политической концепции, способной принести Северной Ирландии мир (и безопасность)? Когда речь заходит о цензуре, всегда нужно помнить слова поэта У. Одена: «Если главы государства действуют скрытно, гражданам следует проявлять бдительность», а также постановление американского судьи Л. Брандайза (1856–1941), в котором говорится: «Лучшее средство для пресечения порочных явлений – это солнечный свет». В Израиле на протяжении многих лет существовала предварительная военная цензура на печатные издания различного рода, а также на теле- и радиотрансляции. Цензура распространялась также на сообщения иностранных корреспондентов и на публикации, которые перепечатывались из зарубежных источников54. В Израиле существует три вида цензуры: «внешняя цензура» – осуществляемая посредством законов, предписаний и постановлений; «добровольная цензура» – соглашения, которые заключаются между редакторами газет и представителями военной цензуры; и «самоцензура» – ограничения, налагаемые в результате различного рода решений, которые принимаются так называемой Комиссией редакторов55 или отдельными редакторами и журналистами.

Внешняя цензура (основная деятельность которой разворачивается в арабском секторе) закреплена в законодательстве и опорой ей служат два источника: во-первых, Декрет (Ордонанс) о прессе мандатных властей от 1933 года, который позволяет министру внутренних дел закрыть газету или приостановить ее выпуск на определенный срок в случае нанесения ущерба безопасности и правопорядку56. Во-вторых, Уложения об обороне (чрезвычайные ситуации) от 1945 года, согласно которым цензор имеет право наложить запрет на публикацию материала, «способного, по его мнению, поставить под угрозу безопасность или нарушить общественное спокойствие». Статья 28 Основного закона о правительстве в редакции 1968 года гласила, что протоколы заседаний и решения правительства, а также межминистерских комиссий, затрагивающие вопросы «безопасности государства», «внешнеполитических контактов» и «любых тем, секретность которых правительство считает необходимой для соблюдения государственных интересов», являются «запрещенными к публикации» и подлежат цензурным ограничениям в соответствии с действующим законодательством57. Все заседания межминистерской комиссии по оборонным вопросам происходят в обстановке секретности. Этот покров секретности позволяет сделать закрытым для прессы и любое заседание правительства. Для этого достаточно, чтобы правительство решило, что это заседание будет проводиться как совещание межминистерской комиссии по оборонным вопросам58. По сути, таким образом, правительство может не допустить обнародованиеинформации, публикация которой не была запрещена цензурой59.

Добровольная цензура основывается на соглашении между Комиссией редакторов и главным военным цензором. В соответствии с этим соглашением сотрудники газет, представленные в Комиссии редакторов (в ней отсутствуют представители зарубежной и арабской прессы, а также некоторых израильских газет на иврите), обязуются сами подавать на рассмотрение цензуры все материалы, касающиеся армии и безопасности, при этом цензура не будет требовать на просмотр какие-либо другие материалы. Соглашение было впервые заключено в 1949 году60; оно гласило, что «цензуре не подлежат публикации на тему политики и религии, а также аналитические обзоры, до тех пор, пока из них невозможно извлечь какую-либо информацию, касающуюся вопросов безопасности»61. Дополнительный параграф соглашения между Армией обороны Израиля и Комиссией редакторов от 1989 года гласит, что цензор уполномочен налагать запрет на публикацию лишь тех сведений, обнародование которых «с высокой вероятностью способно ощутимо поставить под угрозу безопасность государства»62. Формулировка последнего соглашения между Армией обороны Израиля и Комиссией редакторов, подписанного в 1996 году, содержит важное нововведение: документ гласит, что «данное соглашение не может служить препятствием для обращения средства массовой информации в Верховный суд с иском против решения цензуры, в случае, если Комиссия отклонила его возражения. В такой ситуациирешение цензуры будет оставаться в силе до тех пор, пока суд не вынесет противоположный вердикт». Обобщая, можно сказать, что с течением времени произошла определенная либерализация: были ограничены возможности цензуры накладывать волюнтаристские, неоправданные запреты на обнародование информации, и при этом усилился юридический контроль над решениями цензора.

Моше Негби и Ронен Бергман подчеркивают, что существуют различные формы цензуры, помимо обычной. Так, например, имеет место цензура судей, которые имеют право «обеспечить интересы безопасности государства», проведя заседание «за закрытыми дверьми», или постановив о неразглашении информации и «запрете на публикацию деталей дела». В таких случаях, в отличие от процедуры, принятой при обычной военной цензуре, совершенно не обязательно, чтобы шла речь о «высокой вероятности» нанесения ущерба безопасности государства. М. Негби отмечает, что именно судьи нижестоящих инстанций – в противоположность судьям Верховного суда – в большей степени склонны удовлетворять ходатайства прокуратуры о «процессуальном засекречивании» обстоятельств заслушиваемого ими дела63. Другая форма цензуры практикуется юридическим советником правительства, проявляясь в угрозах применения санкций в случае публикации материалов, имеющих отношение к безопасности государства. По утверждению М. Негби, эта практика обладает «охлаждающим эффектом» на свободу обнародования информации. Таким образом, юридический советник правительства начинает играть роль «альтернативного цензора»64. Существуют и другие организации, чьи полномочия допускают накладывание запрета на публикацию сообщений и других материалов. Таким правом обладают Служба внешней разведки («Моссад»), Комиссия по атомной энергетике, уполномоченный по вопросам безопасности при Министерстве обороны, а также армейская контрразведка65.

Влияние военной цензуры наиболее заметно в арабском секторе. Моше Негби несколько утрированно, но не без определенных оснований описывает действия военного цензора по отношению к арабской прессе Восточного Иерусалима следующим образом: «Он проверяет газеты на предмет наличия любых выражений или намеков, имеющих политический оттенок, не только рубрику новостей, но и раздел объявлений (в особенности, это касается траурных объявлений, загадок и кроссвордов), а также статьи, посвященные вопросам культуры»66.

Ниже будет приведен ряд примеров, иллюстрирующих проблематичность использования военной цензуры в связи тем, что такое понятие как «национальная безопасность» не имеет четкого и не подверженного разногласиям определения. Обозреватель газеты «Ха’арец» Зеэв Шиф сообщает, что во время пребывания Игаля Ядина на посту главы Генерального штаба67 к публикации была запрещена статья журналиста Натана Донвица, в которой критиковалось решение армейских властей занять некоторое количество военнослужащих сельскохозяйственными работами68. По окончании Шестидневной войны запрету подверглась публикация, содержавшая сведения о создании комиссии, которой было поручено расследовать обстоятельства, сопутствовавшие изгнанию бедуинов из района Рафиаха. Даже те споры, которые велись представителями высшего военного командования по поводу стратегической ценности линии Бар-Лева вдоль Суэцкого канала, также оказались засекречены69. Перед началом Войны Судного дня неоднократно запрещались к публикации сообщения о военных приготовлениях Сирии и Египта. По окончании войны цензор запретил газете «Ха’арец» публиковать статью, в которой критиковалась несдержанность главы Генерального штаба и его неумение «держать язык за зубами». Кроме того, цензура не позволила радиостанции «Голос Израиля» транслировать выступление министра финансов Пинхаса Сапира (1906–1975), направленное против участия генерала Ариэля Шарона в обсуждениях планируемого соглашения о разъединении войск с Египтом (впрочем, в обоих упомянутых выше случаях «Ха’арец» и «Голос Израиля» нарушили предписание цензуры).

Иногда цензура действует обходным путем, объявляя определенную территорию «закрытой военной зоной», в которую журналистам запрещено проникать. Так было в 1982 году, когда власти попытались навязать друзскому населению, проживающему на Голанских высотах, израильские удостоверения личности. Аналогичные случаи неоднократно происходили в Иудее, Самарии и в секторе Газа в ходе интифады. Зеэв Шиф сообщает о чрезвычайно враждебном отношении к представителям прессы со стороны военного командования, считавшего, что обнародование обстоятельств интифады создает помехи для деятельности армейских подразделений. По словам З. Шифа, нагнетанию этой враждебности способствовал и тогдашний глава правительства И. Шамир, который советовал армейским властям «не обращать внимания на прессу»70. Вместе с тем, попытки правительства и армии воспрепятствовать проникновению журналистов в Рафиах во время изгнания оттуда местных жителей в 1982 году, а также во время введения режима блокады Иудеи, Самарии и сектора Газа в ходе первой интифады потерпели неудачу вследствие настойчивого сопротивления журналистов. Существуют также методы, законность которых представляется достаточно сомнительной. Один из таких методов заключается в том, чтобы лишить аккредитации «проблематичных» и критически настроенных военных корреспондентов, а также наделить особыми преимуществами более «дисциплинированных» журналистов в плане получения доступа к источникам информации. Другой метод осуществления цензуры, применявшийся на протяжении длительного времени, состоял в следующем: пресс-секретарь Армии обороны Израиля (который не имел никаких законных полномочий в вопросах цензуры) разрешал проинтервьюировать военнослужащего только при условии, что текст интервью предварительно будет им прочитан (или прослушан). Согласно договору между Управлением телерадиовещания и пресс-секретарем ЦАХАЛа, последнему предоставлялось право «задерживать трансляцию любой передачи, которая, по его мнению, содержит угрозу безопасности государства и может изменить в худшую сторону общую атмосферу как в тылу, так и на линии фронта»71. Иногда пресс-секретарь ЦАХАЛа запрещал публиковать сообщения, уже допущенные к печати цензурой. М. Негби приводит высказывание одного из офицеров армейской пресс-службы, заявившего журналистам: «Вы будете играть по тем нотам, которые мы вам предоставим»72. Государственный контролер Ицхак Туник73 высказался о методах работы армейской пресс-службы следующим образом: «Это является прямым нарушением демократических принципов и посягательством на свободу радиовещания»74. Соглашение между Управлением телерадиовещания и пресс-службой ЦАХАЛа было расторгнуто во время Ливанской войны в июле 1982 года, когда Ассоциация журналистов призвала своих коллег впредь не подчиняться требованиям армейского пресс-секретаря, а выполнять исключительно те распоряжения, которые исходят от военного цензора. Эли Нисан, председатель Ассоциации журналистов, заявил, что методы пресс- службы ЦАХАЛа «противоречат принципу свободного доступа к информации, у которого не может быть никаких иных ограничений, помимо профессиональной этики и оговоренных в законе обязательств по отношению к военной цензуре»75

Никто не спорит с тем, что «важное право на свободу слова отступает перед общественными интересами в том случае, если реализация этого права способна поставить под угрозу благополучие общества или безопасность государства»76. Однако возникает вопрос, в каком случае «отступление» от свободы слова является на самом деле оправданным с точки зрения безопасности государства. Свобода слова и право на свободный доступ к информации особенно остро противоречат требованиям безопасности именно в военное время. Известный британский судья сказал, что «войну не ведут, руководствуясь принципами “Хартии вольностей”». Знаменитый американский судья высказался следующим образом: «Когда нация пребывает в состоянии войны, многие вещи, которые подлежат огласке в мирное время, становятся помехой в деле обеспечения безопасности государства, и их появление на страницах прессы недопустимо до тех пор, пока солдаты находятся на фронте»77. Действительно, если право общества на свободный доступ к информации противоречит требованиям безопасности, то в этом случае не только армия и органы власти, но и широкие слои общества согласятся отдать предпочтение оборонным соображениям, поскольку речь идет о сохранении человеческих жизней. Вместе с тем, в ходе Вьетнамской войны и после нее, когда вновь и вновь раздавались голоса, обвинявшие американскую прессу в пособничестве врагу, речь не шла о раскрытии планов военных операций (любые публикации, касавшиеся военных операций, были категорически запрещены), а о влиянии прессы на настроения, царящие в самой Америке. Президент Линдон Джонсон (1908–1973) недвусмысленно заявил, что война не была выиграна потому, что из- за публикаций в прессе многочисленные группы общества выступали против нее78. И в этих словах есть значительная доля истины: государству желательно не вести войну в том случае, если поддержка этой войны со стороны общества основывается на дезинформации. По словам Йоэля Коэна, «в военное время демократическая пресса, скорее всего, находится в невыгодной ситуации, поскольку она не может позволить себе скрывать от общества всю информацию, однако ее преимущество заключается в том, что информация, которую она поставляет, является достоверной, и это обеспечивает ей поддержку со стороны граждан»79. Некоторые либералы, выступая против цензурных ограничений, утверждают, что «чем серьезнее угроза безопасности государства, тем выше потребность в свободе слова», так как «именно она позволяет обогатить повестку дня различными вариантами выхода из сложившейся ситуации»80. Умеренная позиция призывает вводить цензурные ограничения только на то время, пока государство находится в состоянии войны (реальной войны, а не потенциальной или «холодной»), и распространять их только на те случаи, когда публикуемый материал «способен нанести неотвратимый ущерб» деятельности вооруженных сил81.

Жесткая цензура применяется в военное время даже в наиболее демократичных государствах. В США во время Первой мировой войны «необдуманные» высказывания, которые «создают помехи деятельности американских вооруженных сил или препятствуют успешному проведению мобилизации», считались преступлением в силу Закона о шпионаже от 1917 года82. Таким образом, пресекалась любая критика в адрес американской армии. Вторжения в Гренаду в 1983 году и в Панаму в 1989 году поначалу являлись абсолютно закрытой для журналистов темой, так как, согласно официальной версии, требовалось обеспечить фактор внезапности, и, кроме того, не подвергать опасности самих представителей прессы. Англичане во время Фолклендской кампании (1982) также существенно ограничили свободу прессы. Главнокомандующий Королевским флотом не постеснялся заявить: «Если бы я был уполномочен принимать решения, я бы ни словом не обмолвился о том, что происходит, вплоть до окончания кампании, а затем просто сообщил бы, кто выиграл»83.

Строгая военная цензура была задействована также во время первой Войны в Персидском заливе (в 1991 году) и в период военной операции НАТО в Косово (в 1998–1999 годах). Действия НАТО в Косово военный историк Алистер Горн назвал «самой засекреченной войной за всю мировую историю». Аналогичную точку зрения высказал журналист Джек Линч, заметив, что «мы получили бездну материала, но не выяснили ничего». По утверждению Ф. Найтли, мало того, что прессе не передавалась достоверная информация, ей зачастую сообщали заведомо ложные сведения (так, например, осуществляя бомбёжку гражданских объектов, представители НАТО заявляли, что таких бомбардировок не было; они сообщали, что занимаются разоружением «Армии освобождения Косово», несмотря на то, что такой деятельности не проводилось; а также заверяли, что уничтожают в Косово сербские военные части, хотя этого не происходило)84.

По утверждению Г. Барзилая, цензура ограничивала свободу слова и распространяла не всегда достоверную информацию на протяжении всех войн, которые велись Израилем, и общественность не получала никаких разъяснений касательно истинных целей предпринимаемых армией шагов85. В ходе Войны за независимость общественность была прекрасно осведомлена о стойкости бойцов, оборонявших Дганию, при этом ей ничего не было известно о поражении в боях у подножья Голанских высот86. Во время Синайской кампании в прессе не появилось ни одного сообщения о тесном сотрудничестве с Францией, а также о дислокации в Израиле двух французских авиационных эскадрилий87. В ходе Шестидневной войны были опубликованы сведения о том, что египетские вооруженные силы атаковали Израиль 5 июня 1967 года (ничего подобного не происходило). В ходе Войны Судного дня глава правительства Голда Меир заявила о том, что «мы не удивлены» (тогда как вторжение арабских войск явилось полной неожиданностью для израильского общества). Накануне Войны Судного дня категорически запрещалось публиковать сообщения о средоточении египетских и сирийских войск в непосредственной близости от израильской границы, а затем, уже в ходе войны, цензура вычеркивала из газетных статей и репортажей любые упоминания о тяжелом положении на фронте88. Во время Ливанской войны общественности (и правительству!) была представлена искаженная информация о масштабах и целях предпринимаемой кампании. Цензор «подправил» и исказил статью Зеэва Шифа в газете «Ха’арец», посвященную израильским атакам, которым подверглось шоссе Бейрут – Дамаск уже после того, как было заключено соглашение о прекращении огня89. Серьезный конфликт возник между телевидением и пресс-секретарем ЦАХАЛа, запретившим трансляцию прошедшей цензуру антивоенной песни90. Применение еще более жестких мер по отношению к антивоенным акциям протеста было тогда предотвращено благодаря заявлению главы правительства Менахема Бегина: «Нам придется горько пожалеть, если поддержание боевого духа станет предлогом для пресечения публичной критики»91.

Вторая Ливанская война (июль – август 2006 года) нагляднейшим образом продемонстрировала всю остроту дилеммы между предпочтением интересов свободы слова и права на исчерпывающее освещение в СМИ актуальных событий, с одной стороны, и нуждами обороны, с другой. В первую Ливанскую кампанию (1982–1985 гг.) объектом резкой общественной критики стала цензура во имя интересов безопасности. В противоположность этому, война, которая велась летом 2006 года, сопровождалась общественным недовольством по поводу того, что цензура, призванная защищать интересы безопасности, была недостаточной. Раз за разом повторялись упреки в том, что в телевизионных репортажах сообщалась информация, необходимая «Хезболле» для корректировки ее действий, и таким образом, оказывалась под угрозой жизнь израильских военнослужащих. Действительно, пресс-секретарь ЦАХАЛа Мири Регев избрала в своих взаимоотношениях со СМИ либеральную политику «открытой двери». По сути, она придерживалась подхода, примененного ЦАХАЛом во время реализации так называемого «плана размежевания» в секторе Газа в августе 2005 года. В итоге даже столь либеральный в своих взглядах обозреватель как Зеэв Сегаль, признавал, что «некоторые из опубликованных материалов несут в себе ощутимую угрозу безопасности страны, так как избыточная информация может послужить также и интересам врага. В военное время свобода слова обязана подчиняться соображениям чувства меры. Демократический принцип публикации наиболее полной информации не должен наносить непропорциональный ущерб интересам безопасности» 92. Цензура, диктуемая соображениями безопасности, может быть задействована и Комиссией министров, когда речь идет о разрешении или запрете издания той или иной книги. Комиссия пресекла публикацию труда историка Арье Ицхаки о сражении в Латруне, а также книги генерала запаса Майка Эльдара (в прошлом – командующего флотилией) о гибели подводной лодки «Дакар». Книга М. Эльдара была запрещена, невзирая на тот факт, что ее публикация уже была утверждена военной цензурой после того, как автор согласился вычеркнуть некоторые фрагменты текста. Данный запрет обсуждался в Комиссии Кнессета по вопросам конституции, законодательства и судопроизводства, однако протокол этого заседания также был подвергнут цензуре. Причем, соответствующее решение принимал не военный цензор, а чиновники государственной прокуратуры. Помимо этого, была предпринята попытка не допустить публикацию книги генерала Ури Саги (в прошлом – главы военной разведки) «Огни в тумане», в которой рассматривалась деятельность руководства страны в период первой войны в Персидском заливе (1991)93.

К инстанциям, в чьи полномочия может, косвенным образом, входить применение цензуры из соображений безопасности, относится Совет по контролю над фильмами. Одним из примеров подобной цензуры служит запрет на показ фильма Мухаммада Бахри «Дженин, Дженин» (позднее этот запрет был отменен решением Верховного суда Израиля). Темой данного фильма стали боевые действия в Дженине, происходившие в апреле 2002 года в рамках антитеррористической операции ЦАХАЛа «Защитная стена». В фильме утверждается, что ЦАХАЛ устроил в этом городе резню, сознательно выбирая в качестве мишеней детей, женщин и стариков. Совет постановил, что данный фильм является «фальсификацией», «провокацией» и «оскорбляет чувства общественности» и, таким образом, несет в себе угрозу безопасности страны. На заседании Совета было заявлено, что речь идет о палестинской пропаганде, о солидаризации с врагом и переходе на его сторону. Подтвердив намеренное искажение фактов в фильме «Дженин, Дженин», судьи Верховного суда, тем не менее, отменили запрет, наложенный на его демонстрацию Советом по контролю над фильмами. Суд постановил, что даже фильм, изобилующий ложными утверждениями и подтасовкой фактов, не должен быть лишен возможности выйти в прокат. По мнению судей, опасения, что провокационный характер фильма «Дженин, Дженин» может сказаться на безопасности страны, не имели под собой достаточного основания, а вероятность нанесения подобного ущерба была признана крайне низкой94.

Кто принимает решения о начале военных действий?

Еще один важный вопрос, касающийся конфликта между демократическими ценностями и требованиями безопасности, заключается в следующем: кто именно должен принимать решения о начале военных действий, и кто уполномочен направлять ход войны? В США эта проблема породила множество конституционных кризисов, хотя в американской Конституции четко сказано, что решение о начале военных действий должно быть утверждено Конгрессом. Однако в случае Корейской войны (президент Г. Трумэн утверждал тогда, что речь идет о действиях, направленных на «поддержание порядка» в регионе, в соответствии с решением Совета Безопасности ООН) события разворачивались по иному сценарию. Вьетнамская война также началась без предварительного голосования в Конгрессе. Аналогичным образом, Конгрессом не были утверждены решения о бомбардировке Камбоджи (1970) и вторжении в Гренаду (1983), а затем и в Панаму (1989). Вместе с тем, начало как первой (1991), так и второй (2003) Войны в Персидском заливе, было предварительно одобрено Конгрессом. Постановление о начале военных действий является, возможно, наиболее важным и ответственным государственным решением. Демократия определяется как «власть народа», однако факт состоит в том, что народ, в подавляющем большинстве своем, не причастен к принятию такого рода решений. Это порождает серьезную проблему, которая становится еще более острой, если парламент, являющийся полномочным представителем народа, также не имеет возможности проявить инициативу. Подобная дилемма существует во всех демократических государствах. И даже в США, где авторы Конституции попытались поставить президентскую власть в зависимость от Конгресса в том, что касается вопросов войны и мира, решения далеко не всегда принимаются согласно существующим законам. Уместно также задать вопрос о том, что произошло бы в случае, если бы США были атакованы ракетами с ядерными боеголовками. Стал бы президент США дожидаться заседания Конгресса? Верно ли, что «ракеты с ядерными боеголовками не оставляют времени на демократическое обсуждение»?95

В ходе войны также принимаются важные решения. Речь идет о решениях военного характера – тактических и стратегических – однако, зачастую они могут приниматься под влиянием политических соображений. Очень часто армейские командиры действуют по собственному усмотрению, не согласовывая предпринимаемые ими шаги с представителями высших эшелонов государственной власти, что порой приводит к необратимым последствиям. В этом также проявляется отход от демократических принципов, поскольку в условиях демократии армия является оперативной структурой, которая не уполномочена решать вопросы политического характера. В этой связи вспоминается генерал Д. Мак-Артур – главнокомандующий американскими вооруженными силами во время Корейской войны, который приказал армии вторгнуться на северо-восток Кореи, невзирая на распоряжение, полученное от президента. Намерения генерала вторгнуться в Китай и даже подвергнуть эту страну атомной бомбардировке были нарушены только благодаря вмешательству президента Г. Трумэна, отстранившего Д. Мак-Артура от занимаемой должности. Известны и другие случаи, когда генералы конфликтовали с главами государств (генерал У. Грант – с президентом А. Линкольном, генерал Дж. Маршалл – с президентом Ф.Д. Рузвельтом, фельдмаршал Б. Монтгомери – с главой правительства У. Черчиллем), а иногда даже отказывались подчиняться им96.

В Израиле общество и парламент также не были причастны к принятию решений о начале Синайской кампании (1956), Шестидневной войны (1967) и операции «Мир Галилее» (1982), превратившейся с течением времени в затяжную Ливанскую войну; начало второй Ливанской войны в июле 2006 года также не обсуждалось Кнессетом. Инициатива в этом вопросе целиком и полностью принадлежала правительству. Во время Синайской кампании и первой и второй Ливанской войны демократии был нанесен серьезный урон, поскольку не только Кнессет, но и правительство фактически не участвовало в планировании военных операций. В 1956 году только глава правительства, а также несколько его ближайших соратников были осведомлены о планируемой операции. И когда правительство, за день до начала кампании, утвердило план операции, армия уже была подготовлена, французские ВВС были дислоцированы в Израиле, а вооруженные силы Франции и Англии готовились начать войну, подробности которой неоднократно обсуждались с премьер-министром и военным командованием (но не с правительством…). Во время Ливанской войны министр обороны не нашел нужным посвятить кабинет в суть военных приготовлений. Существуют предположения, что премьер-министру Менахему Бегину (1913–1992) не было известно о намеченной программе-максимум министра обороны Ариэля Шарона, которая заключалась в оккупации Ливана, изгнании оттуда сирийской армии, создании совместного блока с христианами в районе Бейрута и продвижении Башира Жмайеля на пост президента Ливана. Правительством (а затем и Кнессетом) была одобрена только программа-минимум, согласно которой предполагалось обеспечить безопасность Галилеи при помощи боевых рейдов в сорокакилометровой зоне возле северных границ Израиля, причем вся операция должна была занять лишь несколько дней.

Ситуация усугубляется еще и тем, что были и такие войны, в ходе которых армия оказывала существенное влияние на разработку внешнеполитической линии уже на предварительном этапе – до начала каких-либо боевых действий. Точкой отсчета в Синайской кампании (1956) послужило требование Моше Даяна (1915–1981), предъявленное Давиду Бен-Гуриону (1886–1973), незамедлительно начать военные действия против Египта. Накануне Войны Судного дня глава Генерального штаба также потребовал от правительства занять Голанские высоты, однако правительство отклонило это предложение, опасаясь вмешательства в конфликт Советского Союза97. Во время Ливанской войны вмешательство армии в принятие политических решений носило очевидный характер. Начальник Генерального штаба Рафаэль Эйтан сыграл значительную роль в развязывании войны, масштабы и цели которой не были утверждены главой правительства. И лишь постфактум кабинет был вынужден смириться с шагами, предпринятыми министром обороны и главой генштаба на свой собственный страх и риск98. Глава правительства Менахем Бегин впоследствии признался: «Я узнаю о действиях [армии] иногда до того, как они предпринимаются, а иногда – после»99. Случалось также, что армия способствовала предотвращению войны. Так, например, по свидетельству бывшего заместителя министра иностранных дел И. Бен-Меира, глава Генерального штаба Дан Шомрон, его заместитель Эхуд Барак и глава военной разведки (АМАН) Амнон Липкин-Шахак100 фактически не позволили правительству И. Шамира начать военные действия против Ирака в ответ на обстрел Израиля ракетами «Скад» в январе – феврале 1991 года. И. Бен-Меир сообщает о яростной полемике, которая разгорелась между представителями военного командования, утверждавшими, что участие Израиля в войне разрушит антииракскую коалицию, созданную американцами, и это приведет к неминуемой катастрофе, и главой правительства, а также несколькими министрами (Моше Аренсом, Ариэлем Шароном и ныне покойными Рафаэлем Эйтаном и Рехаваамом Зеэви), выступавшими за нанесение ответного удара по Ираку. Более того, по словам И. Бен- Меира, военное командование заявило, что армия не вступит в войну вопреки своей воле101. Если военное командование и в самом деле приняло решение не начинать военные действия, то это означает, что произошло грубейшее нарушение демократических принципов, поскольку политика государства определялась не избранным руководством, а теми людьми, которые не подвержены ни малейшему контролю со стороны широких масс (независимо от того, кто был прав в этом вопросе). В недавно вышедшей книге Йорама Пери представлена иная интерпретация событий. В ней рассматривается противостояние «коалиции», ратовавшей за проведение войны и состоявшей из членов правительства (таких, как министр обороны Моше Аренс) и офицеров высшего ранга (таких, как заместитель начальника Генерального штаба Эхуд Барак и командующий военно-воздушными силами Авияху Бин-Нун), и группы высокопоставленных военных и общественных деятелей, которые полагали, что от войны следует воздержаться (к их числу принадлежали глава правительства Ицхак Шамир и тогдашний начальник Генерального штаба Дан Шомрон). Вместе с тем, Йорам Пери, подобно И. Бен-Меиру, предполагает, что голос начальника Генерального штаба был решающим, и именно как следствие занятой им позиции правительство приняло решение не начинать войну102.

Иногда в конфликтах между главой генштаба и правительством решающее слово все же оставалось за правительством (так, например, была отвергнута точка зрения руководителей Генерального штаба, протестовавших против отступления из Синая в 1956 году, ратовавших за нанесение превентивного удара накануне Войны Судного дня в 1973 году и выступавших за максимально быстрый вывод войск из Ливана в 1984 году). Важно подчеркнуть тот факт, что армия активно вмешивалась в процесс принятия политических решений, и вовсе не являлась структурой, которая беспрекословно выполняла получаемые свыше указания.

Армия и политика

Не только накануне или во время войны, но и в мирные дни армия не удовлетворяется простым исполнением тех распоряжений, которые исходят от высших эшелонов государственной власти. Й. Пери рассматривает проблему вмешательства армейских властей в процесс принятия политических решений с точки зрения той взаимосвязи, которая имеется между бюрократией и политикой: «Любая концепция, которая видит в бюрократии [частью которой является армия] исключительно инструмент, не является приемлемой с точки зрения организационной теории. Не существует четкой разделительной линии между разработкой и претворением в жизнь той или иной политики»103. Сколько бы это не отрицалось, общеизвестно, что представители армейского командования активно участвуют в политике: они дают профессиональные экспертные советы, принимают активное участие в работе комиссий, ответственных за принятие важных политических решений, и открыто содействуют принятию одних решений в противовес другим, оказывая заметное влияние на выработку государственной политики104. Выдвинутая С. Хантингтоном модель профессионального военного, занимающегося исключительно консультированием по вопросам оборонной стратегии и избегающего при этом вмешательства в политические дебаты, не соответствует действительности даже в таких демократических государствах как США и Великобритания.

Кроме того, значительному усилению влияния военных экспертов способствуют изощренность современных видов вооружения и высокий уровень профессионализма, необходимый сегодня для успешного ведения военных действий. С этой проблемой сопряжен демократический контроль над работой профессионалов в других областях деятельности, таких как финансы, транспорт, инфраструктура, наука и здравоохранение, однако именно в военных вопросах она приобретает особую остроту. Следует провести различие между «объективным» и «субъективным» контролем над армией и системой безопасности. Оптимальным вариантом является объективный контроль, для осуществления которого необходимо, чтобы все представители армии и разведслужб, вне зависимости от их ранга, глубоко усвоили демократические ценности и руководствовались принципом подчиненности силовых структур решениям демократически избранного правительства. При этом в демократических странах речь идет о правительственном, парламентском и судебном контроле. Правительственный контроль призван гарантировать господство гражданской власти; задача парламентского контроля – исключить возможность одиозных действий армии и спецслужб, даже если эти действия получили поддержку правительства; в то время как судебный контроль должен предотвратить нарушения закона со стороны армии и системы безопасности. Демократический режим нуждается в наличии всех трех видов контроля.

В Израиле вмешательство армии в политику (которое, как уже было сказано, противоречит принципам демократии) весьма распространено, и, несмотря на это, опубликованы исследования, в которых утверждается, будто «Израиль свободен от какого бы то ни было вмешательства армейских властей в процесс принятия политических решений»105. По мнению авторов подобных исследований, такое «невмешательство» достигается за счет того, что Армия обороны Израиля является «народной армией», построенной на принципе резервистской службы. Вновь и вновь цитируется высказывание второго главы Генерального штаба ЦАХАЛа Игаля Ядина о том, что «каждый гражданин страны – это солдат, находящийся в одиннадцатимесячной увольнительной». По утверждению исследователей, тот факт, что генералы израильской армии выходят в отставку в относительно молодом возрасте, а также ограничение срока пребывания на посту главы генштаба, препятствует образованию в Израиле военно-политической «касты». К тому же в Израиле никогда не было попыток совершить переворот и установить военный режим. Несмотря на то, что отмеченные особенности верны, существующая в Израиле реальность не соответствует ситуации, описанной Д. Бен-Гурионом, который произнес следующие слова: «Армия целиком и полностью подчинена правительству и лишь претворяет в жизнь существующую политическую линию, тогда как приказы, которые она получает, исходят от законных органов власти: Кнессета и правительства»106. На самом деле внешнеполитическая линия государства, а также оборонная политика разрабатываются гражданскими властями в тесном сотрудничестве с военным командованием. Й. Пери четко разъясняет, что «израильская армия не только служит инструментом, позволяющим претворять в жизнь политику государства, но и играет важную роль в процессе разработки этой политики»107. По его словам, не существует никакой разницы между внешнеполитической линией и оборонной доктриной. Он цитирует Шимона Переса, который утверждал, что «у маленьких государств нет внешней политики – у них есть только оборонная доктрина»108. Эмануэль Велед более категоричен, нежели Перес. Он заявляет, что после Д. Бен-Гуриона «военное командование держит государственную власть под своим контролем»109. Армия обороны Израиля вмешивается в политику разнообразными способами. Глава генштаба иногда принимает участие в заседаниях правительства, посвященных не только вопросам безопасности, оказывая влияние на формирование политического курса и на процесс принятия решений. По мнению Й. Пери, он «является кем-то вроде министра, который не имеет формального голоса в правительстве, однако на практике пользуется значительным влиянием»110. Бывший министр юстиции и финансов Дан Меридор следующим образом отзывается о роли военного руководства в заседаниях правительства: «Когда в заседании кабинета участвуют полдюжины генералов, они приходят хорошо и основательно подготовленными. Зачастую они едины в высказываемой ими точке зрения, которую аргументируют властным, не допускающим возражений тоном. Министры внемлют им, не имея в своем распоряжении никаких средств, которые позволили бы им проанализировать мнение офицеров, проверить демонстрируемые ими материалы или предложить альтернативный образ действий. Представителям других гражданских структур на заседания с участием военных вход заказан, поэтому министры лишены какой бы то ни было возможности подвергнуть критической проверке представленную им информацию»111. Ежегодный отчет, который подготавливается разведывательными службами, оказывает заметное влияние на шаги, предпринимаемые правительством в области внешней политики и обороны. Причастность израильской армии к формированию внешнеполитического курса и оборонной доктрины достигается также за счет «дипломатии в униформе» – участия генералов в переговорах с представителями других государств. Многие офицеры (в частности, И. Ядин, М. Маклеф, И. Рабин, И. Гаркави) принимали участие в Родосских переговорах, которые привели к заключению договоров о прекращении огня с Египтом, Иорданией, Сирией и Ливаном в 1949 году. По окончании Войны Судного дня в ноябре 1973 года генерал Аарон Ярив вел переговоры с египетскими представителями на сто первом километре, в декабре 1973 года генерал Герцль Шафир возглавлял израильскую делегацию на Женевской конференции, а глава Генерального штаба Мота Гур вел в 1974 году переговоры, приведшие к подписанию соглашений о разъединении войск с Египтом и Сирией. В переговорах в Кэмп-Дэвиде в 1978 году принимал участие генерал Авраам Тамир, тогда как в ходе переговоров с ООП в 1994–1995 гг. заметную роль играли генералы Амнон Шахак, Узи Даян, Дани Ротшильд и Орен Шахор112.

Реувен Педхацур раскрыл дополнительный канал влияния военного руководства на политические решения гражданской власти. Речь идет о военном секретаре главы правительства – носящем форму офицере в чине генерала, «чьи возможности повлиять на политические решения не имеют прецедентов». Место его работы – непосредственно канцелярия премьер-министра. По словам Р. Педхацура, «военный секретарь читает и разъясняет премьер-министру все материалы по вопросам безопасности и разведки, присутствует на всех важных встречах, посвященных вопросам безопасности, служит посредником между главой правительства и всеми органами безопасности, а также представляет премьер-министра в Комитете глав спецслужб». Р. Педхацур утверждает, что военный секретарь, по сути, «формирует повестку дня премьер-министра в вопросах принятия решений в области безопасности, поскольку на практике именно он определяет, какие темы будут рассматриваться главой правительства»113. Бывший генеральный директор Министерства иностранных дел Ави Гиль удручен ситуацией, при которой военные и представители разведслужб обладают решающим голосом в принятии решений государственной важности, а сотрудники Министерства иностранных дел и политики играют в этом процессе второстепенную роль. По словам А. Гиля, военная разведка на протяжении долгого времени обладала монополией на интерпретацию поведения и точек зрения политических лидеров иностранных государств, отдел планирования Генштаба трудился над формулировкой израильских официальных точек зрения и даже позиция Израиля по вопросу поселенческой деятельности перешла в ведение военных. В этом контексте А. Гиль отмечает «искажение демократической концепции»114. Случалось, что оборонная доктрина, разработанная армией, заставляла правительство принимать определенные решения, имеющие судьбоносное значение. Например, доктрина «упреждающего контрудара», которая доминировала на протяжении первых двух десятилетий существования государства, требовала приложить максимум усилий для того, чтобы перенести военные действия на территорию противника. Эта доктрина, в сущности, предопределила действия правительства, которые привели, в конечном итоге, к Шестидневной войне. Вместе с тем, глава генштаба Моше Леви в качестве «профессионального консультанта» поддержал правительство в его решении отступить из Ливана в 1985 году. По утверждению Йорама Пери, политика, в 1990-е годы приведшая к соглашениям Осло и определившая готовность правительств Б. Нетаниягу и Э. Барака отступить с части занятых Израилем в 1967 году территорий, уходит своими корнями в развившуюся в вооруженных силах стратегическую концепцию, согласно которой реальную угрозу Израилю представляют страны «внешнего круга» (Иран, Ирак и Ливия), и поэтому следует сделать все возможное, чтобы даже ценой болезненных уступок заключить мир с представителями «круга внутреннего» (главным образом, Сирией и палестинцами)115. Израильская армия была с головой погружена в проблемы политического характера в силу существования в арабских районах Израиля (в 1948–1966 годах), а позднее – на Западном берегу реки Иордан116 и секторе Газа (после 1967 года) военной администрации. Гражданское правление как таковое отсутствовало, существовала лишь военная администрация, которая занималась гражданскими вопросами. Не забудем и о пропагандистской деятельности израильской армии, которая осуществлялась посредством канцелярии главного офицера по вопросам образования и культуры, а также радиостанции «Галей ЦАХАЛ», и, разумеется, была связана с политикой, поскольку любая пропаганда изначально относится к этой области. Подотчетность армии и всей системы обороны правительству, парламенту и общественности также является одной из проблем, порождаемых непрекращающимся конфликтом между демократическими принципами и требованиями безопасности. Атмосфера тотальной секретности, царящая в оборонной сфере, затрудняет демократический контроль в том, что касается армии и безопасности государства в целом. Если бюрократия вообще с большим трудом поддается контролю, то в десять раз сложнее контролировать ее в тех случаях, когда речь идет о государственной безопасности. Основной закон об армии ставит военное командование в подчинение к гражданским властям117. Социолог М. Лиссак утверждает, что с формальной точки зрения в Израиле не имеется возражений против подотчетности армии гражданским структурам, хотя на практике порой случаются отступления от этой нормы118. Й. Пери, напротив, утверждает, что «армия недостаточно эффективно контролируется обществом»119. В своей книге, вышедшей в 2006 году, он цитирует генерала Узи Даяна, который утверждает, что на заседаниях кабинета министров армия обладает решающим голосом не только в профессиональных военных вопросах, но и в том, что касается стратегических решений государственного масштаба. По словам Пери, У. Даян ведет речь о «политизации армии и милитаризации политики»120. Э. Велед также позволяет себе усомниться в том, что гражданский контроль над армейскими структурами, осуществляемый министром обороны, соответствует принципам демократии. Основными объектами его критики оказываются министры обороны, которые в прошлом были профессиональными военными (среди них Эзер Вейцман, Ариэль Шарон и Ицхак Рабин), или же являлись видными представителями военно-политического истеблишмента (такие как Шимон Перес и Моше Аренс). По мнению Э. Веледа, «генералы, которые снимают военную форму и становятся министрами обороны, представляют на этом посту, скорее, армию, нежели политическую власть. Они стараются освободить армию от какого-либо контроля со стороны общественных и гражданских структур…»121. В научных кругах имеются определенные разногласия относительно масштабов гражданского и правительственного контроля над армией, однако большинство исследователей сходится в том, что парламентский контроль является недостаточно эффективным. Согласно действующему законодательству, Кнессет (в отличие, например, от Конгресса США) не обладает практически никакими полномочиями в том, что касается вопросов государственной безопасности. В соответствии с Основным законом о правительстве, оно обязано информировать о принимаемых им решениях только Комиссию Кнессета по иностранным делам и обороне. По мнению Й. Пери, возможности этой комиссии невелики, поскольку ее решения не имеют законодательной силы, и она не может заставить представителей высшего офицерского состава отчитываться перед ней. Влияние парламентской Комиссии, да и Кнессета в целом на оборонный бюджет также весьма незначительно. Впрочем, следует отметить, что в последние десятилетия ситуация несколько улучшилась относительно 1950-х годов, когда объем бюджетных расходов, идущих на нужды безопасности, даже не доводился до сведения депутатов Кнессета.

Проблема атомного оружия

Конфликт между демократическими принципами и требованиями безопасности ярче всего проявляется в том, что касается атомного оружия. В этой области царит атмосфера тотальной секретности, и общественность не имеет практически никакой информации, которая позволила бы соотнести принимаемые решения с предпочтениями большинства граждан страны. Понятно также, что решение об использовании атомного оружия должно быть принято молниеносно и единолично (лидером государства, например, президентом США или премьер-министром Израиля), так что у парламентских или общественных структур не будет ни малейшей возможности на него повлиять. Подобная ситуация, когда решения, касающиеся жизни и смерти целых народов, а может быть и всего человечества, принимаются одним человеком или узкой и закрытой группой людей, абсолютно недопустима с точки зрения демократии.

Противоречие между логикой, положенной в основу атомной политики, и демократическими принципами особенно остро проявляется в Израиле. Авнер Коэн отмечает, что вопрос о наличии в Израиле атомного оружия в принципе никогда не становился предметом публичного обсуждения. Можно выдвинуть веские военно- стратегические, политические и моральные аргументы как «за», так и «против» дальнейшей разработки атомного арсенала. Однако в Израиле решения по этим вопросам принимаются таким образом, что граждане совершенно не осведомлены о том, кто именно их принимает, каковы эти решения и кто определяет условия, при которых атомное оружие может быть использовано. По утверждению А. Коэна, именно в столь судьбоносной сфере существует опасность того, что решения будут приняты в отсутствие какого-либо демократического контроля122. Иерусалимский правовед Р. Гавизон также разделяет опасения А. Коэна. По ее мнению, секретность легитимна во всем, что касается фактов («располагает ли Израиль атомным оружием»), однако запрет на публичное обсуждение этой темы («необходимо ли Израилю располагать атомным оружием») ничем не оправдан. По мнению Р. Гавизон, открытый диалог, возможно, привел бы израильское общество к выводу, что те вещи, которые «хороши» с точки сиюминутных требований безопасности, могут обернуться угрозой в более отдаленной перспективе. По ее утверждению, «опасность состоит в том, что соображения безопасности будут использоваться в качестве предлога для пресечения публичной полемики по поводу тех или иных спорных решений»123. Так, например, в последние годы эксперты не сходятся во мнениях о том, следует ли Израилю продолжать придерживаться политики «атомной непрозрачности» (иными словами, не высказываться на тему наличия или отсутствия у него ядерного оружия и не разъяснять свои намерения в этой сфере), или же ему стоит «достать бомбу из погреба», обнародовав данные о своем ядерном потенциале. Эта дискуссия может предопределить будущее Израиля (например, в свете разработки Ираном собственного атомного оружия), однако и по сей день не приветствуется любое открытое обсуждение уместности политики «атомной непрозрачности» на партийных форумах, в рамках избирательных кампаний, в Кнессете и, вполне возможно, даже в правительстве. Этот спор ведется исключительно в узких кругах экспертов в данной области, а также на страницах академических изданий.

Военно-промышленный комплекс

На Западе неоднократно высказывалось мнение, что усиление «военно- промышленного комплекса» (Military-Industrial Complex) также представляет собой угрозу для демократии. В своей прощальной речи президент Дуайт Эйзенхауэр (1890–1969) предостерег общество от нарастающего влияния коалиции оборонно-промышленных корпораций, армии и членов Конгресса, принимающих пожертвования от этих корпораций, и от тех опасностей, которым подвергается из-за этого демократический режим124. В речи консервативного республиканца Д. Эйзенхауэра можно расслышать отголоски предостережений, содержавшихся в исследованиях радикального марксистского социолога Чарльза Райта Миллса (1915–1962), согласно которым сосредоточение власти в руках промышленно-военно- бюрократического «треугольника силы» способно выхолостить всю суть либеральной демократии.

Относительно влияния военно-промышленного комплекса в Израиле мнения исследователей также разделились. Не вызывает сомнений тот факт, что этот комплекс является «одним из наиболее крупных и развитых в мире, если рассматривать его относительно общего количества населения страны, ее бюджета, а также валового национального продукта на душу населения»125. Речь идет о комплексе, который включает в себя систему обороны (Министерство обороны, армию и спецслужбы) и военно-промышленные предприятия (среди них концерны «Военная промышленность» и «Авиационная промышленность» и Департамент по разработке новых видов вооружений), а также другие компании и частные фирмы. Оборонные нужды занимают чрезвычайно высокое место в иерархии израильских национальных приоритетов относительно других демократических стран, если судить по их доле в государственном бюджете, в валовом национальном продукте, в экспорте и импорте, а также по количеству занятых в этой отрасли специалистов. По мнению социолога Моше Лиссака, «система обороны» не функционирует как доминантная группа, обладающая самостоятельным экономическим и политическим влиянием; ее масштабы проистекают из объективных нужд и не свидетельствуют о политической силе «военного лобби»126. Й. Пери и А. Нойбах придерживаются иного мнения: «В Израиле образовался сектор, возглавляемый амбициозной элитой, обладающей одинаковыми социальными характеристиками, деятельность и решения которой кардинальным образом влияют не только на экономику страны и на ее внешнюю и оборонную политику, но также на моральные и общественные устои государства». Далее они замечают: «Не менее важный вопрос, на который следует ответить, заключается в следующем: не сформировалась ли в Израиле некая закрытая структура, функционирование которой, а также те решения, которые принимаются в ее рамках, в значительно меньшей степени, нежели остальные сферы жизнедеятельности государства, подвержены критике и общественному контролю»127.

Гарольд Лассуэлл еще в конце 1930-х – начале 1940-х годов указывал на опасность превращения демократического государства, в котором интересы безопасности на протяжении длительного время являются высшим приоритетом, в авторитарное казарменное государство («Garrison state»)128. Опасность состоит в том, что в «гарнизонном государстве» такого рода ключевые позиции займут «силовики», процесс принятия решений примет авторитарный характер, армия будет все чаще заниматься гражданскими вопросами, тогда как армейский моральный кодекс, который изначально проблематичен с точки зрения демократии и который базируется на закрытости, иерархичности и использовании силы, начнет доминировать в обществе. Хотя Д. Горовиц и М. Лиссак утверждают, что Израиль больше напоминает демократические Афины, нежели спартанское казарменное государство129, не вызывает сомнений тот факт, что конфликт между требованиями безопасности и демократическими принципами является неотъемлемой частью израильской политической жизни.

1 Бениамин Нойбергер – известный израильский политолог и педагог, ведущийспециалист по истории израильского парламентаризма, роли религии вобщественной жизни, политической теории, а также истории и политике странАфрики, профессор Открытого университета Израиля, автор многих книги учебных курсов, в том числе Власть и политика в Государстве Израиль,изданного на иврите и на русском языке.Статья была впервые опубликована на иврите в книге: Демократия инациональная безопасность в Израиле под ред. Б. Нойбергера и И. Бен-Ами(Тель-Авив: Открытый университет Израиля, 1996), стр. 7–31 и доработанаавтором специально для настоящего издания. Перевела с иврита Нина Хеймец

2 См.: G. Zellick, «Spies, Subversion, Terrorists and the British Government: Free Speech and other Casualties», in S. Shetreet (ed.), Free Speech and National Security (Dordrecht: Martinus Nijhoff, 1991), p. 106. 3 Фрагмент решения судьи Ш. Аграната, процитированный в книге П. Лахав Израиль в суде: Шимон Агранат и сионистский век (Тель-Авив: издательство «Ам овед», 1999 [на иврите]).

3 Фрагмент решения судьи Ш. Аграната, процитированный в книге П. Лахав Израиль в суде: Шимон Агранат и сионистский век (Тель-Авив: издательство«Ам овед», 1999 [на иврите]).

4 Об этом сообщает в своей книге Бумажный тигр – борьба за свободу прессы в Израиле М. Негби (Тель-Авив: издательство «Сифрият поалим», 1985), стр. 53 [на иврите

5 Об этом сообщает в своей статье П. Лахав; см: P. Lahav, «The Press and NationalSecurity», in A. Yaniv (ed.), National Security and Democracy in Israel (Boulder:Lynne Reinner Publishers – Israel Democracy Institute, 1993), p. 181.

6 См: K. L. Scheppele, «Terrorism and the Constitution: Civil Liberties in a NewAmerica» // Pennsylvania Journal of Constitutional Law (May 2004), p. 1–102.

7 См. там же, стр. 7.

8 См: D. Bar-Tal and D. Jacobson, «Introduction», in D. Bar-Tal, D. Jacobson and A. Klieman (ed.), Security Concerns. Insights from the Israeli Experience (Stamford – London: JAI Press, 1998), p. 6.

9 См: G. Agamben, State of Exception (Chicago: The University of Chicago Press,2005), pp. 23–24.

10 См: G. Agamben, State of Exception, pp. 14–16.

11 Л. Шелеф, «Вынужденные меры безопасности и юридическая система» //Пасифас [«Мозаика»], №3 (Тель-Авив: Открытый университет Израиля, 1996), стр. 34 [на иврите].

12 С тех пор само слово «маккартизм» стало нарицательным, означая нетерпимость к инакомыслию, использование сомнительных методов расследования случаев предполагаемой угрозы безопасности и создание атмосферы страха и подозрительности. Это слово связано с именем Джозефа Маккарти (1908–1957), сенатора от штата Висконсин, который с 1953 г. занимал пост председателя сенатской комиссии по вопросам деятельности правительственных учреждений и ее постоянной подкомиссии по расследованиям. Деятельность Дж. Маккарти пришлась на пик холодной войны, когда мировой коммунизм представляли серьезной угрозой американскому образу жизни, и многие разделяли страхи Дж. Маккарти. Однако его праворадикальная линия не поддерживалась большинством конгрессменов; 2 декабря 1954 г. Сенат принял резолюцию, порицавшую деятельность Дж. Маккарти, который закончил жизнь сломленным человеком, пользующимся недоброй славой (прим. научного редактора).

13 См: K. L. Scheppele, «Terrorism and the Constitution», pp. 2, 22, 31.

14 Указ о правилах осуществления власти и судопроизводства, 1948 г

15 Цитируется по: Б. Нойбергер, Проблема конституции в Израиле // Курс Власть и политика в Государстве Израиль, часть 3 (Тель-Авив: Открытый университет Израиля, 1997), стр. 116.

16 Барзилай, Э. Яар-Юхтман и З. Сегель, «Иск выселенцев – власть и власть закона» // Плилим [«Уголовное право»], №4 (1994), стр. 9–16 [на иврите].

17 См.: David Kretzmer, The Occupation of Justice: The Supreme Court of Israel and the Occupied Territories (Albany: State University of New York Press, 2002).

18 Следует отметить, что многие в Израиле, особенно в последнее десятилетие, критикуют Верховный суд за чрезмерное вмешательство в вопросы, связанные с деятельностью армии и спецслужб, что ставит под угрозу интересы безопасности. 24 мая 2006 г. разразился скандал, когда уходивший в отставку судья М. Хешин сказал в интервью газете «Хаарец» о председателе Верховного суда: «А. Барак готов смириться с тем, что взорвутся 30–50 террористов, лишь бы не нарушались права человека». Впрочем, впоследствии М. Хешин принес А. Бараку свои извинения (прим. научного редактора).

19 См. об этом в заключительной части статьи Пнины Лахав «Бочка без обручей: влияние борьбы с террором на израильскую юридическую культуру» в настоящей книге.

20 11 декабря 1983 г. 14-летний мальчик по имени Дани Кац пропал по дороге домой в хайфском районе Дения. В течение четырех дней его разыскивали крупные силы полиции, пока его труп не был найден в пещере возле арабского поселка Сахнин в Нижней Галилее. В Хайфе вспыхнули волнения, многие родители запрещали детям уходить из дома без сопровождения взрослых. Оперативная работа полиции привела к задержанию пяти арабов - жителей Сахнина (все они – граждане Израиля). Все пятеро (Ахмед Кузали, Самир Джанаме, Фатхи Джанаме, Али Махмад Ганаим и Атеф Сабихи) были признаны виновными и приговорены к длительным срокам тюремного заключения. После этого они отказались от своих показаний, заявив, что их вынудили признаться силой. Многие годы их борьбы увенчались частичным успехом, и дело было направлено на новое рассмотрение, однако в марте 2005 г. Верховный суд оставил в силе вынесенный ранее приговор по этому делу (прим. научного редактора).

21 Л. Шелеф, «Вынужденные меры безопасности и юридическая система»,стр. 23–33.

22 См: D. Bar-Tal and D. Jacobson, «The Elusive Concept, and Pursuit, of Security», in D. Bar-Tal, D. Jacobson and A. Klieman (ed.), Security Concerns. Insights from the Israeli Experience (Stamford – London: JAI Press, 1998), pp. 15–36.

23 М. Шерман и Ш. Шавит, «СМИ и национальная безопасность – функционирование прессы с точки зрения израильского общества», в книге под ред. У. Левела СМИ и национальная безопасность – динамика взаимоотношений (Сде-Бокер: Институт им. Бен-Гуриона, 2005), стр. 257 [на иврите].

24 М. Кремницер, «Наивный гражданин роет себе могилу» // Коль адам [«Каждый человек»], №3 (12) (1993), стр. 4 [на иврите].

25 См. статью И. Замира «Права человека и безопасность страны» в настоящей книге.

26 См.: П. Лахав, Израиль в суде: Шимон Агранат и сионистский век.

27 М. Кремницер, «Иск выселенцев – власть и власть закона» // Плилим [«Уголовное право»], №4 (1994), стр. 33–34 [на иврите].

28 См: S. Shpiro, «Parliamentary and Administrative Reforms in the Control of the Intelligence Services in the European Union» // The Columbia Journal of European Law, vol. 4, no. 3 (1998), p. 545.

29 Статья 15.1 Европейской конвенции о правах человека гласит: «Во время войны или иного чрезвычайного положения, угрожающего жизни нации, любая из высоких договаривающихся сторон может принимать меры в отступление от своих обязательств по настоящей Конвенции, только в той степени, в какой это обусловлено чрезвычайностью обстоятельств…»; см.: Д. Гомьен, Д. Харрис и Л. Зваак, Европейская конвенция о правах человека и Европейская социальнаяхартия: право и практика (Москва: издательство Московского независимого института международного права, 1998), стр. 479 (прим. научного редактора).

30 «Основной закон Федеративной Республики Германии», статья 21.2. При этом вопрос о запрете партий по причине их несоответствия Основному закону решает Конституционный суд ФРГ. Цитируется по: Конституции государств Европейского Союза, под ред. Л.А. Окунькова (Москва: Издательская группа ИНФРА-М—НОРМА, 1997), стр. 181–234 (прим. научного редактора).

31 См.: W. Brennan, «The American Experience: Free Speech and National Security», in: S. Shetreet (ed.), Free Speech and National Security (Dordrecht: Martinus Nijhoff, 1991), p. 12.

32 Там же, p. 14.

33 D. Segal, «National Security and Democracy in the United States» // Armed Forcesand Society, vol. 20, no. 5 (1994), p. 378.

34 W. Brennan, «The American Experience: Free Speech and National Security», pp. 15–16.

35 C. Dandeker, «National Security and Democracy: The United Kingdom Experience»// Armed Forces and Society, vol. 20, no. 5 (1994), p. 358.

36 Комитет Черча в составе 11 членов и около 150 сотрудников аппарата работал в течение 15 месяцев и провел огромную работу. Его членами было опрошено около 800 свидетелей, проведено 126 заседаний. Впервые в американской истории комитет в течение 21 дня проводил открытые слушания по деятельности разведки, материалы которых составили семь томов. По итогам работы сформулировано 183 рекомендации по совершенствованию внешней и военной разведки, защите прав граждан и осуществлению контроля за разведывательной деятельностью. Реализация этих рекомендаций началась с 1976 года (прим. научного редактора).

37 М. Кремницер, «Иск выселенцев – власть и власть закона», стр. 33.

38 Цит. там же.

39 См.: М. Хофнунг, Израиль – безопасность страны и власть закона (Иерусалим:издательство «Небо», 1991), стр. 317–320 [на иврите].

40 Движение «Ках» было создано раввином Меиром Кахане (1932–1990) и выступало за трансфер арабов из Палестины/Эрец-Исраэль. В 1984 г. М. Кахане стал депутатом Кнессета, но перед выборами 1988 г. Центральная избирательная комиссия отстранила его от участия в них. После того, как М. Кахане был убит, в движении произошел раскол: часть активистов осталась в нем, другие – в том числе и сын Меира Кахане Биньямин (1967–2000) ушли, основав движение «Кахане хай» [«Кахане жив»]. В 1994 г. обе группировки – и «Ках», и «Кахане хай» – были объявлены вне закона; с тех пор их деятельность носит эпизодический маргинальный характер (прим. научного редактора).

41 Согласно иностранным источникам, которые никогда не подтверждались, но и не опровергались официально, в Израиле (в частности, в засекреченном институте в Нес-Ционе) проводились и проводятся работы по созданию химического и биологического оружия и его размещению в авиабомбах и ракетных боеголовках, а также по защите населения страны от химического и биологического нападения. Начальником отдела эпидемиологии, административным директором, а позднее – заместителем генерального директора Биологического института в Нес-Ционе был Маркус Клинберг, который с 1957 г. сотрудничал с советской разведкой, передавая ей данные о ведущихся в Институте разработках. Он был разоблачен только четверть века спустя и в 1983 г. был приговорен к пожизненному тюремному заключению, которое позднее было заменено двадцатилетним сроком (прим. научного редактора).

42 Газета Маарив, 29 января 1996 г. [на иврите].

43 М. Клинберг был условно-досрочно освобожден в 1998 г., а несколько лет спустя покинул Израиль; в 2006 г. он жил во Франции (прим. научного редактора).

44 См. решения Высшего суда справедливости по искам 5100/94, 4054/95 и 1043/99 Общественный комитет за отмену пыток в Израиле против правительства Израиля и Общей службы безопасности.

45 Эти документы опубликованы в переводе на русский язык в книге: Международные акты о правах человека (Москва: издательская группа «Норма – Инфра М», 1999), стр. 226–237 (Конвенция ООН против пыток) и 539–570 (Европейская Конвенция о защите прав человека).

46 Решение Верховного суда по делу 253/64 Сабри Джерайс против командующего Хайфским округом [на иврите].

47 Аарон Барак, «Между безопасностью и личной свободой» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 10 мая 2002 г. [на иврите].

48 Y. Zamir, «Reporting Military Activities by the Media: Legal Analysis of the Israeli Practice», in S. Shetreet (ed.), Free Speech and National Security (Dordrecht: Martinus Nijhoff, 1991), p. 163.

49 Х. Носек и Й. Лимор, «Военная цензура в Израиле – временный компромисс между противоречивыми ценностями» // Кешер [«Связь»], №17 (1995), стр. 47 [на иврите].

50 См.: D. Martin, «National Security and Democracy: The Dilemma from a French Perspective» // Armed Forces and Society, vol. 20, no. 5 (1994), p. 314.

51 N. Redlich, «Can a ‘Free’ Press Cover War», in S. Shetreet (ed.), Free Speech and National Security (Dordrecht: Martinus Nijhoff, 1991), p. 157.

52 См.: A. Sofaer, «National Security and Leaks: Government’s Authority to Discipline Itself», in S. Shetreet (ed.),Free Speech and National Security (Dordrecht: Martinus Nijhoff, 1991), p. 68.

53 См.: G. Zellick, «Spies, Subversion, Terrorists and the British Government: Free Speech and other Casualties».

54 См.: Х. Носек и Й. Лимор, «Военная цензура в Израиле».

55 О Комиссии редакторов ежедневных газет, созданной еще в 1942 г., см.: Д. Каспи, Средства массовой информации и политика // Курс Власть и политика в Государстве Израиль, часть 10 (Тель-Авив: Открытый университет Израиля, 1998), стр. 89–97.

56 О Декрете о прессе см. там же, стр. 64–66.

57 Это положение было повторено в статье 44 Основного закона о правительстве в редакции 1992 г. и в статье 35(а) этого закона в редакции 2001 г. (прим. научного редактора).

58 См.: М. Негби, «Падение и подъем цензуры по военным вопросам в Израиле», в книге под ред. У. Левела СМИ и национальная безопасность – динамика взаимоотношений (Сде-Бокер: Институт им. Бен-Гуриона, 2005), стр. 194 [на иврите].

59 См.: М. Негби, «Демагогическое использование оборонных соображений» //Маарив, 22 мая 1998 г. [на иврите].

60 С тех пор оно неоднократно продлевалось в измененных версиях, последний раз – в 1996 г. (прим. научного редактора).

61 Цитируется по: Х. Носек и Й. Лимор, «Военная цензура в Израиле», стр. 50.

62 Там же.

63 М. Негби, «Падение и подъем цензуры по военным вопросам в Израиле», стр. 187–189.

64 Там же, стр. 192.

65 См.: Р. Бергман, «Патриотические игры – противоречащие ценности: Право общества на получение информации и защита безопасности государства» //Политика, №13 (2005), стр. 66 [на иврите].

66 М. Негби, Бумажный тигр – борьба за свободу прессы в Израиле, стр. 32.

67 Игаль Ядин (1917–1984) возглавлял Генеральный штаб ЦАХАЛа в 1949–1952 гг. (прим. научного редактора).

68 З. Шиф, От нашего военного корреспондента (Тель-Авив: издательство Союзажурналистов, 1990), стр. 13 [на иврите].

69 Там же, стр. 14

70 З. Шиф, «Камни в прессу» // «Ха’арец», 5 сентября 1989 г. [на иврите].

71 М. Негби, Бумажный тигр – борьба за свободу прессы в Израиле, стр. 50.

72 Там же, стр. 49.

73 Ицхак Туник (1911–1989) был утвержден государственным контролером в 1982 г.и оставался на этом посту в течение пяти лет. Профессиональный юрист, он в 1972–1979 гг. возглавлял Коллегию адвокатов Израиля; на протяжении многих лет стоял во главе Общества друзей Еврейского университета в Иерусалиме(прим. научного редактора).

74 Цитируется по: М. Негби, Бумажный тигр – борьба за свободу прессы в Израиле, стр. 50.

75 Цитируется там же. Следует отметить, в последние годы работа пресс-службы ЦАХАЛа отличается значительно большей открытостью и готовностью повсеместно работать с представителями СМИ в самых «горячих точках», в том числе и в режиме прямой трансляции (прим. научного редактора).

76 См. решение Верховного суда 73/53 по иску «Коль ха’ам» против министра внутренних дел // Собрание постановлений Верховного суда Израиля, том 7, стр.871 и далее; данное решение вынес судья Ш. Агранат.

77 См.: W. Brennan, «The American Experience: Free Speech and National Security», p. 14.

78 См.: N. Redlich, «Can a ‘Free’ Press Cover War», p. 155.

79 Y. Cohen, «Information Policy and the Falklands Conflict», in S. Shetreet (ed.), Free Speech and National Security (Dordrecht: Martinus Nijhoff, 1991), p. 150.

80 Г. Барзилай, «Национальная безопасность и свобода слова – дело о документах Пентагона и его теоретические выводы» // Пасифас [«Мозаика»], №3 (Открытый университет Израиля, 1996), стр. 57–69 [на иврите].

81 N. Redlich, «Can a ‘Free’ Press Cover War», p. 155.

82 См.: W. Brennan, «The American Experience: Free Speech and National Security», p. 11.

83 Цит. по: D. Goren, «Beyond Censorship – Informal Methods of Directing Media Coverage in Security Matters», in S. Shetreet (ed.), Free Speech and National Security (Dordrecht: Martinus Nijhoff, 1991), p. 195.

84 P. Knightley, «Fighting Dirty» // Guardian, March 20, 2000.

85 Г. Барзилай, Демократия в период войны – конфликт и консенсус в Израиле (Тель-Авив: издательство «Сифрият поалим», 1992), стр. 265 [на иврите].

86 З. Шиф, От нашего военного корреспондента, стр. 12.

87 Там же, стр. 13.

88 М. Негби, Над законом. Кризис власти закона в Израиле (Тель-Авив: издательство «Ам овед», 1987), стр. 38 и 87 [на иврите].

89 Там же, стр. 41.

90 Там же, стр. 50. Речь идет о следующих рифмованных строках:

«Лети ко мне, аэроплан,

Забери меня в Ливан.

За Шарона мы побьемся

И в гробах домой вернемся».

91 Там же, стр. 41.

92 З. Сегаль, «Кому нужна тишина» // Ха’арец, 8 августа 2006 г. [на иврите].

93 См.: М. Негби, «Демагогическое использование оборонных соображений».

94 См. решение Верховного суда 316/03 по иску Бахри против Совета по контролюнад фильмами.

95 См: K. L. Scheppele, «Terrorism and the Constitution», p. 13.

96 См. статью И. Бен-Меира «Гражданский контроль над армией и другими силовыми структурами» в настоящей книге.

97 Y. Ben-Meir, Civil-Military Relations in Israel (New York: Columbia University Press,1995), pp. 111 and 131.

98 Э. Велед, Проклятие разбитой посуды (Тель-Авив: издательство «Шокен», 1987), стр. 217 и 227 [на иврите].

99 Й. Пери, «Модели отношений ЦАХАЛа с политической системой в Израиле», в книге Война по выбору под ред. Й. Альпера (Тель-Авив: издательство «Ха’кибуц ха’меухад» и Институт стратегических исследований им. Яффе, 1985), стр. 44 [на иврите].

100 Впоследствии и Э. Барак, и А. Липкин-Шахак тоже возглавили Генеральный штаб (прим. научного редактора).

101 Y. Ben-Meir, Civil-Military Relations in Israel, p. 114.

102 См.: Y. Peri, Generals in the Cabinet Room. How the Military Shapes Israeli Policy (Washington: US Institute of Peace Press, 2006), pp. 42–43.

103 Й. Пери, «Модели отношений ЦАХАЛа с политической системой в Израиле», стр. 36.

104 Y. Ben-Meir, Civil-Military Relations in Israel, p. 25.

105 Фрагмент работы Надава Сафрана, процитированный в статье Й. Пери «Модели отношений ЦАХАЛа с политической системой в Израиле», стр. 32.

106 Цитируется там же.

107 Там же, стр. 36.

108 Там же, стр. 37

109 Э. Велед, Проклятие разбитой посуды, стр. 227.

110 Й. Пери, «Модели отношений ЦАХАЛа с политической системой в Израиле», стр. 34.

111 Цитируется в книге: Y. Peri, Generals in the Cabinet Room, p. 69.

112 Массовое участие генералов в арабо-израильском переговорном процессе в первой половине 1990-х годов (как, впрочем, и впоследствии) привело к резкой критике в их адрес со стороны политических «ястребов». Показательным стало выступление тогдашнего председателя комиссии Кнессета по иностранным делам и обороне Узи Ландау, назвавшего высший генералитет «пленником политических концепций правительства Рабочей партии» (цит. по: Едиот ахронот, 6 августа 1996 г.). Новый виток интифады, начавшийся в сентябре 2000 года, привел к аналогичной напряженности в отношениях между выразившим готовность к беспрецедентно далеко идущим уступкам на палестинском направлении премьер- министром Эхудом Бараком и не согласным с ним начальником Генерального штаба Шаулем Мофазом. В то время как функционировавший как правительство меньшинства кабинет Э. Барака принял решение согласиться с предложенной президентом США Б. Клинтоном программой израильско-палестинского урегулирования, предусматривавшей эвакуацию десятков еврейских поселений (в т.ч. городов Бейтар-Илит и Гиват-Зеев) и создание Палестинского государства на 95% территории Западного берега, начальник Генерального штаба высказал десять существенных замечаний к этой программе. Армейское руководство, таким образом, оказалось между двух огней: «ястребы» упрекали его в том, что оно обеспечивало легитимацию «капитулянтской» политике левоцентристского правительства, тогда как «голуби» – в поддержке «непримиримой» правой оппозиции; см.: А. Эпштейн и В. Марченко, «Достижения и неудачи “политики аполитичности”: армия, правительство и общество в Израиле» // Армия и власть на Ближнем Востоке (Москва: Институт изучения Израиля и Ближнего Востока, 2002), стр. 227–247 (прим. научного редактора).

113 Р. Педхацур, «Советники, вызывающие опасения» // Ха’арец, 4 октября 2006 г. [на иврите].

114 А. Бен, «Не дело ЦАХАЛа формулировать израильскую позицию по вопросу о поселениях» // Ха’арец, 12 ноября 2002 г. [на иврите].

115 Цитируется в книге: Y. Peri, Generals in the Cabinet Room, pp. 35–37.

116 В Израиле этот район принято делить на Иудею, Самарию и Иорданскую долину (прим. научного редактора).

117 См. статью И. Бен-Меира «Правовые основы отношений между военной и гражданской властями в Израиле» в настоящей книге.

118 См. статью М. Лиссака «Особенности взаимоотношений между армией и гражданскими органами власти в Израиле» в настоящей книге.

119 Й. Пери, «Модели отношений ЦАХАЛа с политической системой в Израиле», стр. 36.

120 Цитируется в книге: Y. Peri, Generals in the Cabinet Room, p. 26.

121 Э. Велед, Проклятие разбитой посуды, стр. 225.

122 См.: A. Cohen, Israel and the Bomb (New York: Columbia University Press, 1998), особенно стр. 323–338.

123 Р. Гавизон, «Свобода слова и атомные секреты» // Пасифас [«Мозаика»], №3 (Тель-Авив: Открытый университет Израиля, 1996), стр. 9–21 [на иврите].

124 А. Минц, А., «Военно-промышленный комплекс: американская концепция и израильская действительность» // Государство, власть и международные отношения, №26 (1987), стр. 15–32.

125 Й. Пери и А. Нойбах, Военно-промышленный комплекс в Израиле (Тель-Авив: Международный центр мира на Ближнем Востоке, 1984), стр. 1.

126 См. статью М. Лиссака «Особенности взаимоотношений между армией и гражданскими органами власти в Израиле» в настоящей книге.

127 Й. Пери и А. Нойбах, Военно-промышленный комплекс в Израиле, стр. 3.

128 См. статью Г. Лассуэлла «Гарнизонное государство» в настоящей книге.

129 См.: Д. Горовиц и М. Лиссак, «Демократия и национальная безопасность в затяжном конфликте» // Яхадут зманейну [«Современное еврейство»], №4 (1988), стр. 40–63 [на иврите].