Том первый. Глава II

Особенности взаимоотношений между армией и гражданскими органами власти в Израиле1

Моше Лиссак

Введение

В данной статье рассматривается проблематика развития взаимо-отношений между армией и другими силовыми структурами (с одной стороны), и различными гражданскими секторами израильского общества (с другой), а также перспективы дальнейшей эволюции этих взаимоотношений в свете возможных политических соглашений между Израилем и арабскими странами.

Анализируя историю отношений между армией и политической властью, а также между армией и обществом, легко обнаружить как общие для Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ) и вооруженных сил некоторых других стран признаки, так и многочисленные особенности, отличающиеся от моделей, сформировавшихся в других демократических странах. Специфика сложившихся в Израиле отношений между армией и обществом проявляется в политической, экономической, общественной и культурной сферах. Следует отметить, что в Израиле взаимоотношения между армией и обществом никогда не находились в статичном состоянии. Модели и формы таких взаимоотношений, сформировавшиеся в первые годы существования государства, постепенно изменяются. Динамика развития арабо-израильского противостояния, всегда оказывавшая сильное влияние на роль силовых структур в израильской общественной жизни, и в дальнейшем будет играть определяющую роль в этой сфере.

Модели взаимоотношений между вооруженными силами и гражданскими институтами

Модели взаимоотношений между армией и гражданскими институтами в демократических обществах западных государств, наложившие отпечаток на их политическую культуру, формировались там на протяжении длительного времени, перейдя на качественно новый уровень после Второй мировой войны. Вместе с тем, хотя все эти общества отличает основанная на демократических принципах политическая культура, в них сложились различные формы взаимоотношений как между армией и гражданским обществом, так и между армией и политической властью.

В рамках общего для всех демократических стран принципа полного подчинения вооруженных сил выборным органам гражданской власти существуют различные оттенки взаимоотношений между государственным аппаратом и армейским командованием. Так, например, вопрос о том, кто является главнокомандующим вооруженных сил и каково юридическое обоснование его действий, решается в различных демократических странах по-разному. Иногда, как в США, речь идет об одном человеке – президенте, который действует в рамках конституции страны. Иногда, как в Великобритании, речь идет о кабинете министров, действующем от имени монарха. В Израиле решения в оборонной сфере принимаются правительством, которое действует в рамках законов, принятых парламентом.

Разнообразие существующих моделей отношений между армией и обществом в демократических странах ярче всего проявляется в том, что касается пересечений между вооруженными силами и гражданскими институтами. На уровне обеих элит, гражданской и армейской, существуют различные системы взаимных консультаций, обмена информацией и принятия решений. Кроме того, существуют различные системы регулирования взаимоотношений между армией и государственным аппаратом, в центре которых находятся консультанты по вопросам национальной безопасности, чьи основные обязанности состоят в посредничестве между руководителями государственных структур и высшими чинами армии и спецслужб. Несмотря на различия, общими для всех демократических стран являются определенная размытость границ и гибкость в распределении функций между гражданским и армейским секторами. Эта размытость создает условия для непрекращающегося перераспределения полномочий между гражданской и армейской элитами, что стало причиной постоянных разногласий между ними.

Взаимоотношения между этими секторами отразились также в обострившейся после окончания холодной войны публичной дискуссии по вопросу о необходимости привлечения в оборонные отрасли высококвалифицированных специалистов, на которых существует повышенный спрос на гражданском рынке труда. В центре дискуссии об основах национальной безопасности в современном демократическом обществе стоит также проблематика определения театра будущих военных действий и нового формулирования потенциальной угрозы. По всей видимости, все это требует качественно иного определения профессии военного в XXI веке. Идея подобного переопределения возникла в связи с изменениями задач, которые ставятся перед армиями демократических держав. Так, например, очевидно резкое увеличение количества армейских подразделений, служащих под флагами ООН и НАТО. Предназначение этих подразделений – установление мира или гарантия его сохранения после подписания договоренностей между враждующими сторонами2 – контрастирует с изначальным предназначением профессии военного3. В свете этих перемен офицерство вынуждено приобретать квалификацию в дипломатии и базовые знания в общественных, культурных и религиозных вопросах. Знания в этих областях ранее не считалось нужным преподавать в военных академиях. Исключительные случаи, в которых они требовались, относились к периодам длительного пребывания в государствах, оккупированных в ходе военных действий (как, например, после Второй мировой войны). Наряду с этим, рост количества террористических актов и превращение их в основной инструмент политической борьбы фундаменталистов не могут не повлиять на характер профессии военного – разумеется, в направлении, отличном от того, которое возникло вследствие упомянутого принятия посреднических функций между враждующими этническими и национальными группами. Изменения происходят в структуре армии, ее размере, методах и целях военной подготовки солдат и офицеров и в других областях. Но какие бы изменения не происходили, общей тенденцией явно станет дальнейшее размывание границ между армейской и гражданской сферами. На месте устоявшегося разделения функций возникает и развивается новая модель, особенности и характеристики которой пока не ясны окончательно.

С теоретической точки зрения вопрос о разграничении полномочий и сфер деятельности между силовыми и гражданскими структурами следует обсуждать в более широкой перспективе. Невзирая на свойственную подобным структурам консервативность, профессиональные вооруженные силы так же, как и другие социальные институты, не застыли во времени. Они не могут не реагировать на значительное внешнее и внутреннее давление, приведшее к изменению характера взаимоотношений и перераспределению функций между силовыми и гражданскими структурами.

Предложенная А. Лукхэмом классификация предполагает три возможных типа взаимоотношений между силовыми структурами и гражданскими органами власти: а) непроницаемое разграничение (integral boundaries); б) размытое разграничение (permeable boundaries); в) фрагментарное разграничение (fragmental boundaries)4. А. Лукхэм также предлагает основные критерии различий между тремя типами разграничения: во-первых, степень контроля армейской системы над контактами своих представителей с гражданским окружением; во-вторых, степень стирания граней между полномочиями и задачами военного сектора, с одной стороны, и гражданских структур – с другой.

В соответствии с этими критериями, армейская и гражданская структуры существуют в режиме непроницаемого разграничения, если «взаимоотношения между военными различного ранга и гражданскими структурами находятся под контролем лиц, ответственных за определение целей и задач вооруженных сил, то есть верховного командования»; проницаемого разграничения, если «наблюдается полная открытость между силовыми структурами и другими группами общества – как в том, что касается определения целей, так и организационного устройства сил безопасности»; фрагментарного разграничения, если «военные чины в армейской системе, отличающейся от других структур своей структурой и целями, поддерживают разрозненные, несогласованные друг с другом рабочие контакты с окружающей их политической и социальной средой5.

Таким образом, некоторые фрагменты разграничения могут быть непроницаемыми, тогда как другие фрагменты – более открытыми. Такая типология, разумеется, весьма схематична и упрощенна, однако на ее основе можно строить некоторые предположения. Можно также перевести общие определения в более специфические и подлежащие эмпирической проверке. Необходимо отметить, что в каждом обществе даже при непроницаемом разграничении существуют пересечения между гражданской и армейской структурами на том или ином уровне, не говоря уже о случаях разграничения проницаемого или фрагментарного. Пересечения эти чаще всего официально санкционированы, хотя часть из них носит неформальный характер. Редкие пересечения свидетельствуют о высокой степени непроницаемости разграничения и, напротив, частые – о фрагментарном, либо проницаемом разграничении.

Подробное описание пересечений и взаимодействия между армейскими и гражданскими структурами возможно только на основании результатов эмпирического исследования. Так, например, необходимо выяснить: кто задействован в этих отношениях (политики, офицеры оперативных отделов, представители общественности и т.д.), какова степень их официальной структурированности, какие области они затрагивают, каков статус их участников, а также кто обладает правом решающего голоса при возникающих разногласиях.

Наконец, необходимо дать ответ на главный вопрос: какова степень общественного согласия относительно характера разграничения между армейским и гражданским секторами? Другими словами, определить, какова степень согласия относительно доктрины национальной безопасности, а также места армии и других силовых структур в системе общественных приоритетов.

Следует отметить, что в Израиле пересечений между гражданскими и военными структурами гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Можно выделить, как минимум, семь основных областей подобных пересечений: политическую, экономическую, культурно-педагогическую, профессиональную, социальную, а также области общественного мнения и коммуникации и церемониально-символистическую.

Пересечения, которые можно наблюдать в этих областях, многочисленны и, в основном, достаточно четко структурированы. Необходимо отметить, что фигурантами большинства пересечений, хотя и с различной степенью регулярности, выступают высшие армейские чины, а не гражданские лица, работающие в оборонной структуре. Другими словами, солдаты и офицеры в гораздо большей степени представлены в гражданских структурах, чем люди без погон – в армии, хотя, конечно, конкретные параметры взаимоотношений между представителями военных и гражданских структур варьируются в различных областях.

«Нация в военной форме»: армия, общество и политическая культура

Очевидно, что взаимоотношения между армейской и гражданской структурами определяются многочисленными пересечениями как на личном, так и на официальном уровнях. На микроуровне самое значительное пересечение военной и гражданской сфер обусловлено Законом о всеобщей воинской повинности. Обязательная воинская служба – как срочная, так и резервистская – сопряжена не только с личным риском для жизни каждого солдата и офицера, но и с известными ограничениями свободы слова и свободы передвижения, а также финансовыми издержками6. Вместе с тем служба в армии сопряжена в Израиле (во всяком случае, так было до сих пор) с различными социальными «вознаграждениями», так как повышает общественный статус прошедших ее молодых людей, становясь для них своего рода «входным билетом» на отдельные престижные должности и связанные с секретностью работы как в государственном, так и в частном секторе7. Более того, служба в армии воспринимается многими в Израиле как необходимый этап формирования гражданского статуса личности, не пройдя который невозможно стать «настоящим израильтянином».

Однако, как уже говорилось, проницаемость границ между армейским и гражданским секторами не ограничивается жизнью частного лица. С точки зрения влияния отношений между армией и обществом на политическую систему, важна именно проницаемость границ на официальном уровне, поскольку эта проницаемость напрямую связана с функционированием политической системы в условиях продолжающегося арабо-израильского конфликта. Несмотря на частичную проницаемость этих границ, в Израиле возникло не «гарнизонное государство»8, а то, что принято называть «нацией в военной форме». Речь идет об обществе, где многие граждане участвуют в армейских учениях, а границы между гражданским и военным секторами частично проницаемы. Подобная модель позволяет вести речь о таких явлениях, как «огражданствление армии» или «милитаризация гражданского общества». Несмотря на чрезмерную обособленность армейских структур в некоторых сферах, в отдельных подразделениях силовых структур доля участия гражданского сектора относительно высока. Вместе с тем существуют сферы, в которых принятые «правила игры» дают легитимацию вмешательству армии в гражданскую жизнь, при том, что в других областях подобное вмешательство считается нелегитимным или нежелательным. С точки зрения анализа институционального устройства особый интерес представляет широкое вмешательство аналитиков силовых структур в формирование внешней политики. Речь идет о такой деятельности, как составление внешнеполитических прогнозов на основе данных военной разведки и ведение переговоров о прекращении огня и мирных соглашениях – таких, как подписанные на острове Родос соглашения о прекращении огня после Войны за независимость или переговоры между Израилем, палестинцами и арабскими странами в 1990-е годы. Нельзя не отметить и роль армейских структур в военных администрациях, существовавших в населенных арабами районах Израиля в 1949–1966 годах и на территориях, занятых Израилем в ходе Шестидневной войны – после 1967 года9.

Чтобы проанализировать значение для общества явлений «огражданствления» армии, с одной стороны, и милитаризации гражданского сектора – с другой, рассмотрим их как функциональную экспансию силовых структур, акцентируя внимание на тех вопросах национального значения, вмешательство армии в которые считается легитимным10. Функциональная экспансия армии может выражаться двумя различными способами, примеры обоих можно найти в Израиле. С одной стороны, это может проявляться в увеличении доли участия армейского сектора во всем, что касается определения политического курса и принятия решений в важнейших вопросах государственной политики. С другой — в «гражданской» деятельности армии, например, в области образования (армейские ульпаны, служба солдат и солдаток в качестве помощников учителей и т.д.) и средств массовой коммуникации (армейские журналы и радиостанции, читателями и слушателями которых являются не только солдаты и офицеры, но и гражданские лица). С течением времени начали происходить изменения, часть которых свидетельствует о функциональной экспансии армии, а часть – о функциональном сокращении ее «гражданской» деятельности. Так, например, в экономической области после Войны Судного дня имела место широкая функциональная экспансия армии, а в последние годы наблюдается значительное сокращение объемов ее участия11.

В некоторых областях, находящихся вне очевидных рамок ответственности армии, сокращение определенных типов деятельности сопровождалось одновременным расширением объема других видов участия. Так, например, изменились объем и характер участия армейских структур в сфере образования. Не в последнюю очередь это происходило под влиянием предпочтений и взглядов сменявших друг друга начальников Генерального штаба. Занимавший этот пост в первой половине 1980-х Рафаэль Эйтан (1929–2004) существенно расширил существовавшую в армии систему курсов для солдат (преимущественно из периферийных «городов развития»), не получивших аттестатов об окончании средней школы12. Вместе с тем, в период его пребывания на посту начальника Генерального штаба деятельность армии в области культуры и средств массовой коммуникации в целом сократилась. Были расформированы крупные военные ансамбли и сокращена деятельность ГАДНы – военизированной молодежной организации допризывников. Ставший начальником Генерального штаба в 1991 году Эхуд Барак предложил полностью прекратить деятельность армии в некоторых «гражданских» областях – среди прочего, речь шла о закрытии радиостанции «Галей ЦАХАЛ» [«На армейской волне»] и журналов, выпускавшихся под эгидой Министерства обороны и армии. Вследствие оказанного на него общественного давления Эхуд Барак отказался от этих планов, ограничившись частичным сокращением деятельности армии в этих областях.

В 1950-х и 1960-х годах общей тенденцией в сфере коммуникации была функциональная экспансия армии, проявившаяся в возникновении радиостанции «Галей ЦАХАЛ», армейского еженедельника «Бе-махане» [«В военном лагере»] и других печатных органов, в выпуске издательством Министерства обороны различных серий книг и в многочисленных выступлениях военных вокально-инструментальных ансамблей перед гражданской публикой. Иными словами, армия вела разветвленную коммуникативную деятельность, значительная часть которой была обращена к «гражданскому» рынку. В 1970-е и 1980-е годы функциональная экспансия армии сокращалась. Это можно объяснить как бюджетными ограничениями, так и снижением престижа армии – особенно после Войны Судного дня – и наметившимися признаками распада национального консенсуса в вопросах безопасности. Имеется в виду в основном проблема легитимности военных действий, не продиктованных насущными интересами выживания, но призванных улучшить стратегическое, политическое или экономическое положение государства. Распад национального консенсуса в этих вопросах, ставший очевидным результатом начатой в июне 1982 года войны в Ливане, привел к значительному сокращению общественного доверия к информационным сообщениям находящихся под контролем армии СМИ.

Одновременно сократилось вмешательство военной цензуры в работу «гражданских» средств коммуникации (как газет, так и телевидения). Это сокращение стало результатом увеличения числа конфликтных ситуаций между прессой и цензурой, так как в большинстве подобных конфликтов журналисты добивались права опубликовать то или иное сообщение, первоначально не рекомендованное цензурой к публикации. Особенно ярко эта тенденция проявилась после Войны Судного дня, когда пресса раз за разом нарушала распоряжения цензоров13. Критический подход израильской журналистики и ее стремление действовать наперекор армии достигли апогея во время первой Ливанской войны – корреспонденты крупнейших ежедневных газет были непримиримыми критиками целей кампании и способов ее ведения. Еще одним ярким примером может служить так называемое «дело автобуса №300»14, сопровождавшееся нарушениями цензурных распоряжений со стороны газет.

Можно заключить, что граница между военным и гражданским секторами в Израиле изначально была размытой. В последние годы в этой области произошли определенные перемены. В некоторых сферах, например, военно-политической области, границы между двумя секторами стали более проницаемыми, в то время как в других, например, в области культуры, все заметнее именно разграничение между ними.

Описанные процессы происходили в рамках тех «правил игры», более или менее принятых как политической и военной элитами, так и гражданским населением в целом. Нормативная система, сложившаяся в этих условиях, сформировала ту политическую культуру, которая доминировала в Израиле на протяжении многих лет. Только после расшатывания национального согласия относительно использования военной силы для разрешения политических проблем и начавшимся снижением престижа армии как таковой после Войны Судного дня и Ливанской кампании стали раздаваться голоса, призывающие пересмотреть сложившиеся нормы или хотя бы часть из них. Если прежде система общественных взаимоотношений весьма способствовала – во всяком случае, до 1973 года – созданию политической культуры, в которой одну из главных ролей играли связанные с национальной безопасностью понятия и которая стала общим знаменателем для обоих секторов – армейского и гражданского, то после Войны Судного дня этот общий знаменатель испытал значительную «переоценку ценностей».

В тот период большую активность проявили представители академических кругов. Их критика оборонной политики Израиля охватила многие области – от обсуждения недостатков израильской демократии, вытекающих из тесной связи силовых структур с гражданскими государственными и общественными структурами, и до попыток привести как можно больше свидетельств о «милитаристском» характере израильского общества. Недостатки израильской демократии, особенно те, которые прямо или косвенно проистекали из необходимости постоянно решать диктуемые интересами национальной безопасности задачи, обсуждались целым рядом исследователей. В этой связи анализировались такие проблемы, как низкий гражданский статус израильских арабов и особенно арабов с контролируемых территорий (не имеющих гражданских прав, которыми обладают арабы, проживающие в Израиле15); цензурные ограничения на публикации о различных аспектах деятельности армии и о военной политике Израиля16 ; частичная политизация армии, особенно в период, когда во главе правительства стоял Д. Бен-Гурион; а также недостатки в системе судопроизводства и проблематичность самого понятия «власть закона», ставшие следствием существования нескольких обособленных юридических систем на территориях Иудеи, Самарии и сектора Газа17. При этом оказалось, что проницаемость границ между политическими и армейскими структурами не была односторонней. Наряду с вмешательством армии в формирование внешнеполитической доктрины в различные периоды обнаруживалось и проникновение в армейскую область партийной политики. Хотя сам Д. Бен-Гурион и проводил политические назначения старших офицеров ЦАХАЛа, его весьма беспокоила угроза политизации армии, и он стремился по возможности противодействовать ей18. В 1940-е и 1950-е годы взаимодействие между профессиональными военными и общественными деятелями нередко имело ярко выраженный политический оттенок. Тенденции вовлечения армии в политическую жизнь государства заметно ослабли после отставки Д. Бен-Гуриона, когда на постах главы правительства и министра обороны его сменил Леви Эшколь.

Другим проявлением стремления генералитета стать частью политической элиты была и остается практика «кооптации» высших офицеров, после их выхода в отставку, на ведущие позиции в различных партиях. Эта тенденция ярко проявилась и на выборах 1996 и 1999 годов, когда депутатами Кнессета стали генералы Эхуд Барак, Матан Вильнаи, Ицхак Мордехай, Амнон Липкин-Шахак и бригадный генерал Авигдор Кахалани. Следует учитывать, что многие генералы уже были избраны в Кнессет ранее; среди них Ариэль Шарон, Биньямин Бен-Элиэзер, ныне покойный Рехаваам Зеэви и другие. Стремление едва ли не всех израильских партий включать отставных генералов в списки своих кандидатов в депутаты Кнессета показывает, что партии видят в высшем офицерстве средство мобилизации голосов избирателей и используют для укрепления своего статуса престиж армии как символа и гаранта безопасности Израиля.

Как вмешательство армии в вопросы формирования внутренней и внешней политики, так и связь между партиями и военными выявили две стороны проблемы проницаемости границ между политической и армейской структурами. Иногда один и тот же феномен приводит к проницаемости границ в обоих направлениях. Участие вышедших в отставку офицеров высшего ранга в решении политических проблем служит, с одной стороны, каналом влияния военных на политику с помощью профессиональных знаний и доктрин, усвоенных этими офицерами за годы пребывания в армии, а с другой – инструментом в руках политической системы для уменьшения своей зависимости от профессиональных офицеров, продолжающих службу в рядах вооруженных сил. Остается открытым вопрос о том, являются ли вышедшие в отставку военные политиками, контролирующими армию, либо же исполняют роль «лоббистов» интересов армии в высших эшелонах власти.

Положение, при котором армия принимает участие в процессах принятия политических решений, находит свое выражение и во взаимоотношениях между армейской верхушкой и гражданской элитой. Этот феномен иногда называют «сотрудничеством между элитами»19. Такому определению можно придать различные смысловые оттенки, часть из которых также отмечена исследователями отношений между армией и государством в других демократических обществах в период после Второй мировой войны. Тесные официальные и неофициальные контакты между армейской верхушкой и частными лицами или группами гражданской элиты в большинстве западных демократий привели к сближению военной и политической элит. Вместе с тем, между большинством либерально-демократических государств и Израилем до сих пор существует различие в объеме и степени подобного сотрудничества. Израильской военной элите удалось завоевать более высокий статус в обществе и большее политическое влияние, чем военной элите в других демократических странах. Сравнительно недавним примером служит активное вмешательство военных в переговоры с представителями Палестинской администрации о выполнении подписанных после 1993 года соглашений. В то же время гражданская элита стремится принимать как можно более активное участие в процессах в сфере национальной безопасности, особенно с помощью многочисленных контактов с армейской элитой в рамках сложившихся систем общественных взаимоотношений.

Подобные взаимоотношения не сводятся к контактам между офицерами, находящимися на действительной службе, и высокопоставленными политическими и административными чиновниками, с которыми они общаются в силу занимаемой должности; они предполагают еще и наличие дружеских связей, возникающих при неформальных знакомствах20. Одним из результатов подобных связей стало то, что офицеры, находящиеся на завершающем этапе действительной службы – то есть на вершине своей военной карьеры – начинают воспринимать окружающую действительность с гражданских позиций. Поскольку офицеры в Израиле выходят в отставку в сравнительно молодом возрасте (45–55 лет), многие отставные офицеры, занимая высокое положение в различных гражданских структурах, продолжают поддерживать контакты с бывшими коллегами или подчиненными, находящимися на действительной воинской службе. Более того, офицеры в отставке иногда продолжают выполнять функции высшего командного звена в качестве резервистов. Разветвленные системы общественных взаимоотношений также вносят свой вклад в сближение между военной и гражданской элитами. Вместе с тем сотрудничество между армейской и гражданской элитами не свидетельствует о полной проницаемости границ между ними. Оно основывается на «правилах игры», определяющих, с одной стороны, области легитимного вмешательства армии в гражданскую деятельность, а с другой стороны – профессиональную автономию армии, препятствуя излишнему вмешательству гражданского сектора в происходящее в ней.

Важно подчеркнуть, что после ухода с действительной военной службы офицеры высшего звена распределяются по всему политическому спектру, от правоэкстремистских движений до центристских, от умеренных до левоэкстремистских. Степень плюрализма израильского общества чрезвычайно велика, даже если брать только еврейский его сектор, и еще выше, если рассматривать еврейский сектор вместе с арабским, в свою очередь также весьма раздробленным. В израильском обществе, по крайней мере с 1967 года, не было и нет согласия по вопросам национальной безопасности. Количество точек зрения на проблему национальной безопасности примерно равно количеству партий и идеологических течений, представленных в Кнессете (на сегодня – более пятнадцати). После выборов в Кнессет первого созыва присутствие военных, продолжающих службу, в списках кандидатов в депутаты было запрещено. Офицеры не «навязывают» обществу свою точку зрения хотя бы потому, что они – после своей отставки – вступают в разные партии, нередко выступающие с взаимоисключающих позиций.

Причина подобных расхождений во взглядах среди отставных военных кроется в плюрализме в самой армии, особенно среди высшего офицерства. Значительные расхождения во взглядах в среде высшего офицерского звена не являются точной проекцией полярных политических пристрастий в гражданском секторе, однако фактом остается то, что за последние годы начальники Генерального штаба и высшее офицерство не выработали единой позиции ни по одному из ключевых военно-политических вопросов. Примеров этому немало. Достаточно вспомнить взаимоисключающие мнения, высказанные высшими офицерами о способе ведения Ливанской кампании (в 1982–1985 годах) или о разрешении конфликтов с палестинцами и сирийцами. Иными словами, в Израиле никогда не возникало военной «клики», которая становилась бы носительницей обособленной и только ей присущей военно-политической доктрины21. В Израиле армия не регулирует систему норм и ценностей гражданского общества, поскольку внутри самой армии подобная четкая система норм и ценностей отсутствует22.

Вопрос о милитаризации израильского общества

Уникальное развитие израильской политической культуры и системы отношений в сфере национальной безопасности в ранние годы существования государства, и в особенности после Шестидневной войны, дало основание отдельным авторам охарактеризовать израильское общество как «милитаризованное». Аргументы тех, кто занимает такую позицию, можно обобщить словами хайфского социолога Ури Бен-Элиэзера, который утверждает, что концепция «нации в военной форме» – не более чем камуфляж, прикрывающий милитаристский характер государства. По его мнению, эта концепция используется политической и военной элитами для оправдания силовых решений политических проблем и для того, чтобы «приучить» население страны к мысли о необходимости и неизбежности ведения боевых действий. У. Бен-Элиэзер считает, что существование «нации в военной форме» означает путаницу в отношениях между индивидуумом, семьей, обществом, нацией и государством; создание милитаризованной структуры, охватывающей общество в целом, а не только армию; формирование реальности, в которой нет различия между войной и миром; и что такое размывание границ является инструментом для развязывания войн. Как утверждает У. Бен-Элиэзер, эта политическая культура возникла в еврейской общине еще во второй половине 1930-х годов, если не раньше, была развита ПАЛЬМАХом и кристаллизовалась, найдя свое выражение в структурах, созданных в ранние годы существования Государства Израиль. С точки зрения У. Бен-Элиэзера, наиболее характерными особенностями этой политической культуры являлись прославление армии и «святой» войны, демонизация врага, упрощение сути арабо-израильского конфликта, а также такие явления как национализм и культ силы23. У. Бен-Элиэзер проводит сравнения с военными культурами, существовавшими в прошлом в Японии, Пруссии, якобинской Франции и царской России. Барух Киммерлинг, разделяющий эту точку зрения, определяет израильский милитаризм как «когнитивный»24: он проявляется в том, что военные соображения практически постоянно являются приоритетными по отношению к политическим, экономическим или идеологическим. Широкая публика, – замечает Б. Киммерлинг, – принимает этот военный настрой как само собой разумеющийся, не слишком задумываясь о его последствиях для будущего страны.

В концептуальной структуре этих аргументов можно найти несколько уязвимых мест. Главной ошибкой социологов, придерживающихся этого подхода, является непринятие во внимание центральной особенности милитаризованных обществ. Имеет смысл провести различие между необходимыми условиями, при отсутствии которых данное общество не может быть определено как милитаризованное, и достаточными условиями для этого. К необходимым условиям относится, прежде всего, существование чрезвычайно агрессивной концепции национальной безопасности, основным компонентом которой является военная доктрина, основанная на явно выраженном стремлении к территориальной экспансии безотносительно к самообороне, и на идее о тактический или стратегической необходимости внезапной атаки. Однако такая политика не является достаточным индикатором милитаристской природы данного общества, даже если она продолжается много лет. Общество можно назвать милитаризованным, если эта политика сопровождается нормативно-идеологическими оправданиями и поддерживается самим духом общества почти вне зависимости от объективной стратегической ситуации, в которой находится страна. Связь между этими оправданиями и конкретными угрозами со стороны врага, даже если он не скрывает своего желания уничтожить данное государство, также может быть весьма слабо выраженной.

Однако было бы недальновидно и поверхностно делать заключение о милитаристской природе какого-либо общества лишь на основании реализации этих условий. Для доказательства ее существования необходимо также знать, реализованы ли другие дополнительные условия, в частности, является ли военный истеблишмент источником вдохновения и власти (формальной и неформальной) для политиков, принимающих решения, и, что еще более важно, занимает ли армия ведущее место в системе ценностей общества в целом или, по крайней мере, его элитных групп.

В такого рода обществе высокая степень прославления войны и героизма сочетается с крайним шовинизмом. Другими словами, в таком обществе армия оказывает формирующее и регулирующее влияние на социальные нормы главных сфер его жизни, таких как политика, экономика, культура (что особенно важно), а также на общий жизненный уклад; при этом альтернативные «гражданские» мировоззрения почти полностью вытесняются. Такое всеохватывающее влияние армии встречается чрезвычайно редко. Примерами обществ такого рода могут до известной степени служить Пруссия и империалистическая Япония.

Могут также встретиться случаи частичного и ограниченного регулирующего влияния армии лишь на одну или две области общественной жизни. Это, прежде всего, относится к политике, где производятся различные манипуляции, в том числе в сфере национальной безопасности. При этом экономика, культура и социальная сфера остаются не затронутыми, более или менее сохраняя автономию, основанную на их собственных нормативных принципах. Такое общество едва ли можно назвать милитаризованным.

Как отмечалось выше, размывание границ между военным и гражданским истеблишментом не представляет собой исключительного явления в западных демократических государствах. Оно встречается как в различных исторических контекстах25, так и в современных обществах, в особенности после Второй мировой войны. Прежние формальные различия, например, между разными видами гражданских и военных исполнительных властей, не всегда соответствуют реальности. Такова ситуация и в Израиле. Сам по себе факт размывания границ не является достаточным условием для возникновения милитаризма. Выше было показано, что для этого необходимы регулирующее влияние армии на общество и другие характеристики, например, определенный характер социальных связей.

Многие исследования, в которых делается попытка описать израильское общество как «милитаризованное», игнорируют эти центральные характеристики и страдают от других недостатков, наиболее важными из которых являются отсутствие достаточной исторической перспективы и неспособность отличить милитаристские тенденции от прямо противоположных им процессов. Еще один недостаток этих работ состоит в том, что в них отсутствует сравнительный анализ других факторов, которые могут оказывать на гражданское общество более сильное влияние, чем отношения между военной и гражданской элитами. К таким факторам относятся масштаб иммиграции, социальный состав населения, экономический рост или упадок, изменения в политической культуре и многое другое.

Из приведенного выше анализа можно сделать следующие выводы: (1) нельзя полагаться только на анализ внешней и оборонной политики, в особенности в свете того факта, что в Израиле она не была неизменной и последовательной; (2) даже если в данной области существует определенная степень милитаризации, это не обязательно означает значительного распространения последней на другие сферы общественной жизни; (3) нельзя говорить о военной элите как об однородном образовании, необходимо различать и исследовать внутри нее различные группы. Например, известно, что после выхода в отставку ведущие офицеры израильской армии занимают позиции по всей ширине политического спектра от крайних левых до крайних правых. Все это указывает на существование в израильском обществе тенденций, которые явно или опосредствованно препятствуют его милитаризации.

Парадоксально, что одним из основных препятствий милитаризации израильского общества являлись политико-идеологические расхождения, существовавшие в нем с момента его образования. Израильский плюрализм представляет собой редкое достижение, даже если рассматривать только еврейский сектор; оно кажется еще более удивительным, если принять во внимание глубокие противоречия, разделяющие еврейскую и арабскую части населения страны. Сами по себе идеологические разногласия не обязательно препятствуют развитию милитаризма: важны их конкретные аспекты. Кроме того, необходимо принимать во внимание их структуру. Если они поляризованы, т.е. не допускают компромиссов, обостряя противоречия между двумя лагерями, политический, культурный и социальный разрыв между которыми практически непреодолим, то налицо взрывоопасная ситуация, чреватая общественными беспорядками и актами насилия26, и вовлечение в нее армии вполне вероятно. Если же противоречия не поляризованы, вероятность вовлечения армии низка, даже если конфликт сопровождается оскорблениями и физическими столкновениями. Со структурной точки зрения неполяризованные противоречия означают, что, несмотря на существование левых и правых экстремистских лагерей, политико-идеологическая карта содержит промежуточные области, в которых интересы сторон частично сходятся. Другими словами, политико-идеологическая дистанция между лагерями, находящимися между радикальными группами, не столь велика; существует реальная возможность диалога и соблюдения сторонами «правил игры». Такая ситуация значительно более вероятна, если промежуточные лагеря включают в себя большинство населения.

Совершенно иная категория факторов, препятствующих милитаризации, связана с отношениями между Израилем и еврейской диаспорой, в особенности с евреями США. Американская еврейская община в большинстве своем относится к наиболее либеральному крылу американской политики. Поддержка, оказываемая Израилю этой общиной, и тот факт, что она идентифицировала себя с Израилем с момента основания государства, объясняются обстоятельствами религиозного, этнического, культурного характера, причинами, связанными с Катастрофой, и другими факторами. Однако не подлежит сомнению, что одной из главных причин этой идентификации и источником гордости является демократическая политическая культура, развившаяся в Израиле. Можно предположить, что если бы евреи Америки (или Западной Европы) рассматривали Израиль как милитаризованное тоталитарное общество, для значительной части еврейской интеллектуальной и политической элит этих стран отношения с ним были бы весьма проблематичными. Те же соображения относятся к связям Израиля с другими демократическими государствами.

Армия и общество в Израиле: попытка прогноза

С самого своего создания вовлеченное в тяжелый и продолжительный конфликт, Государство Израиль не функционировало как изолированное общество. Привившиеся в Израиле основные демократические нормы, равно как и уклад жизни его граждан, не соответствовали ощущению постоянного чрезвычайного положения. Израиль не превратился в «гарнизонное государство». Можно сказать, что как раз частичное вмешательство армейских структур в деятельность гражданского сектора, касающуюся вопросов национальной безопасности, парадоксальным образом позволило сохранить правила демократической игры и мирный уклад жизни. Процессы частичного сближения армейского сектора с гражданским, как через определенную милитаризацию гражданского сектора, так и посредством известного «огражданствления» сектора армейского, предотвратили превращение армии в клику, находящуюся в отношениях конфронтации с гражданской элитой. Однако те же причины, которые привели к снижению вероятности фактического контроля армии над гражданским сектором и превращения ее в регулятор системы норм и ценностей израильского общества, облегчили оборонным структурам привлечение и использование политиков в своих целях.

Все вышеописанное происходило в «эпоху войны». Что может произойти, если Израилю действительно удастся добиться мира с палестинцами и арабскими странами? В этой статье невозможно дать подробный прогноз, поскольку политическая ситуация в ближневосточном регионе представляется крайне нестабильной. Можно лишь с сугубой осторожностью указать на возможные – при выполнении некоторых условий – пути развития взаимоотношений между армией и обществом.

Первой отправной точкой предварительного обсуждения служит то, что само вхождение в «послевоенный» период связано с тяжелой идеологической и политической борьбой. Жестокий характер этой борьбы отчетливо проявился в убийстве Ицхака Рабина в ноябре 1995 года. Схематично можно представить два возможных сценария завершения мирного процесса с палестинцами и Сирией. Один может быть определен как «пессимистический», другой – как более «оптимистический».

Пессимистический сценарий может осуществиться в случае, если окончательное урегулирование с палестинцами и сирийцами будет обусловлено, помимо всего прочего, широкомасштабным выселением жителей из еврейских поселений, находящихся на контролируемых территориях. Вероятность развития этого сценария связана также с характером компромиссов, касающихся статуса Иерусалима. Она не зависит от того, какой блок – правый или левый – будет находиться у власти. При подобном развитии событий вероятность проявления насилия со стороны праворадикальных движений или одиночек, разделяющих фундаменталистскую религиозную идеологию, высока. Опасность такой ситуации связана не только с проявлениями насилия или взаимной ненависти, но и с глубокими шрамами, которые подобные проявления оставят в израильском обществе. Шрамы эти затянутся очень нескоро, если это вообще произойдет: в напряженной политической атмосфере расстояние между полярными политическими лагерями еще более увеличится.

Более оптимистичный сценарий может реализоваться, если в процессе окончательного урегулирования будут найдены компромиссные, приемлемые для большинства населения, решения по вопросам поселений, статуса Иерусалима, границ и урегулирования проблем безопасности. Такое развитие событий сможет в немалой степени нейтрализовать разрушительный потенциал сложившейся на сегодняшний день ситуации. Угроза для демократии как таковой снизится, а шрамы, которые оставит процесс арабо-израильского политического урегулирования, будут не такими глубокими.

Вторую отправную точку составляют изменения, уже сейчас происходящие в самой армии, и те, что произойдут там в ближайшем будущем. Изменения эти в первую очередь касаются сокращения активности силовых структур в связи с возможным сокращением бюджета. Уменьшается как количественный состав армии, так и объем производства военной промышленности. Эти и некоторые другие факторы повлекут за собой структурные изменения в количественном соотношении между солдатами срочной службы и резервистами.

В настоящий момент происходят также серьезные изменения в объеме «гражданских» функций армии и в характере «обязательности» воинской службы. Сокращение гражданских функций может повлиять на характер разграничения между армией и гражданскими структурами. Израильское правительство должно будет выработать новую политику в области обеспечения национальной безопасности. Ответа требует целый ряд вопросов. Прежде всего, в какой мере призыв на срочную службу будет обязательным или, наоборот, селективным? До настоящего времени опыт обязательной армейской службы был одним из главных «входных билетов» в гражданское общество. Когда армия утратит эту функцию, появится необходимость переформулировать задачи военной службы и найти новые способы усиления мотивации призывников27. Кроме того, если резервистская служба также станет уделом избранных групп военнослужащих и офицеров боевых частей, встанет вопрос выбора между необходимостью выплаты компенсаций за период военных сборов и вероятностью того, что предполагаемые резервисты будут от сборов уклоняться. Относительно регулярной армии также потребуется найти новые пути привлечения военнослужащих и повышения их мотивации в условиях жесткой борьбы за специалистов высокого уровня с гражданскими рынками труда. Тянущийся уже несколько лет спор вокруг зарплат и пенсий профессиональных военнослужащих пока не принес результатов, и вопрос по-прежнему остается открытым.

Продолжающееся сокращение «гражданских» функций армии может нанести серьезный ущерб ее деятельности в сферах образования, абсорбции и культуры. Вместе с тем нельзя исключить вероятность расширения и укрепления некоторых «гражданских» функций армии. Например, проект совмещения военной службы с получением университетского образования (проект «Тальпиот») может получить более масштабную, чем прежде, поддержку, привлечь талантливых молодых людей в регулярную армию на длительные сроки и тем самым сохранить качество офицерства, одновременно усилив позиции армии в конкурентной борьбе с гражданским рынком труда. Возможно также, что будет раздаваться все больше голосов в поддержку существования параллельных армии и не зависящих от нее структур, где граждане, освобожденные от военной службы, могли бы проходить альтернативную гражданскую службу.

Все эти процессы несомненно приведут к изменениям в оборонной доктрине, некоторые из которых уже начались. Пока не ясно, что именно произойдет, но можно предположить, что это будет не усиление милитаризации общества, но напротив, освобождение от того, что принято называть (хотя и не всегда справедливо) «религией национальной безопасности». Также можно предположить, что обширные сферы пересечения между армейским и гражданским секторами будут сокращаться. Только резкое ухудшение ситуации в области национальной безопасности способно оживить милитаристские тенденции в израильском обществе и укрепить их.

1 Один из крупнейших израильских социологов, лауреат Государственной премии Израиля Моше Лиссак родился в Тель-Авиве в 1928 году. Участник Войны за независимость. Профессор Еврейского университета в Иерусалиме, автор книг Social Mo­bility in Israeli Society (Jerusalem, 1969), Military Roles in Modernization (London, 1976), Элиты в еврейском ишуве в Эрец-Исраэль в годы мандата (Тель-Авив, 1981 [на иврите]) и Массовая алия 50-х годов: неудача политики «плавильного котла» (Иерусалим, 1999 [на иврите]), соавтор (совместно с Д. Горовицем) книг Origins of the Israeli Polity. Pal­es­tine under the Mandate (University of Chicago Press, 1978; сокращенное издание на русском языке – Открытый университет Израиля, 1997) и Troubles in Utopia. The Overburdened Polity of Israel (New-York, 1989), главный редактор и один из авторов фундаментального трехтомника История еврейского ишува в Эрец-Исраэль. Период британского мандата (издание Национальной Академии наук Израиля, 1994–2006). Статья была впервые опубликована в книге Основные вопросы израильской демократии под редакцией Р. Коэн-Альмагора (Тель-Авив: «Сифрият поалим», 1999), стр. 227–245; для настоящего издания автором была представлена несколько измененная и расширенная версия. Перевела с иврита Нина Хеймец.

2 См.: D. Last, «Peacekeeping Doctrine and Conflict Resolution Techniques» // Armed Forces and Society, vol. 22, issue 2 (1996), pp. 187–210.

3 См.: G. Cafocio, «The Military Profession: Theories of Change» // Armed Forces and Society, vol. 15, issue 1 (1988), pp. 55–70; P. Diehl, International Peace Keeping (Baltimore: John Hopkins University, 1993).

4 См.: A. Luckham, «A Comparative Typology of Civil-Military Relations» // Government and Opposition, vol. 6 (1977), pp. 5–35.

5 Здесь и далее цитируется вышеупомянутая статья А. Лукхэма, стр. 17–18.

6 См.: M. Lissak, «Convergence and Structural Linkages Between Armed Forces and Society», in M. Martin and E. Steth (eds.), The Military, Militarism and the Polity. Essays in Honor of Morris Janowitz (New York: Free Press, 1984), pp. 50–62.

7 D. Horowitz, «The Israel Defence Forces: A Civilized Military in a Partially Militarized Society», in R. Kolkowocz and A. Korbonski (eds.), Soldiers, Peasants and Bu­reau­crats
(London: George Allen, 1982), pp. 77–106.

8 О понятии «гарнизонное государство» см.: H. Laswell, «The Garrison State» // American Journal of Sociology, vol. 46, issue 4 (1941), pp. 455–468 (перевод статьи на русский язык см. в настоящем томе, стр. 96–110).

9 О военных администрациях, существовавших в 1948–1966 гг., см.: D. Sharfman, Living Without a Con­sti­tution. Civil Rights in Israel (Armonk: M. E. Sharpe, 1993), pp. 50–54; о военных администрациях на контролируемых территориях после 1967 г. см.: I. Lustick, Arabs in the Jewish State (Austin: University of Texas Press, 1980).

10 См.: Moshe Lissak, Military Roles in Modernization (London: Sage, 1976), chapter 1.

11 См.: A. Mintz, «Military-Industrial Linkages in Israel» // Armed Forces and Society, vol. 2, issue 1 (1985), pp. 9–28; A. Mintz, «The Military-Industrial Complex», in M. Lissak (ed.), Israeli Society and Its Defense Es­tab­lishment (London: Frank Cass, 1984), pp. 103–127; С. Коэн, «Армия и израильское общество в эпоху перемен», в книге под ред. М. Лиссака и Б. Кней-Паза Израиль накануне 2000 года. Общество, политика и культура (Иерусалим: издательство им. Магнеса, 1996), стр. 215–232 [на иврите].

12 См.: М. Галь, «Интеграция военнослужащих из слабых слоев населения в армии» // Маарахот [«Битвы»], №283 (1982), стр. 36–44 [на иврите].

13 См.: Х. Носек и Й. Лимор, «Военная цензура в Израиле – временный компромисс между противоречивыми ценностями» // Кешер [«Связь»], №17 (1995), стр. 45–62 [на иврите].

14 См.: М. Хофнунг, Израиль – безопасность страны и власть закона (Иерусалим: издательство «Небо», 1991), стр. 271–276 [на иврите], а также статьи П. Лахав и М. Негби в настоящей книге.

15 См.: S. Smooha, «Part of the Problem or Part of the Solution: National Security and the Arab Minority», in A. Yaniv (ed.), National Security and Democracy in Israel (Boulder: Lynne Rienner, 1993), pp. 105–128.

16 См.: P. Lahav, «The Press and National Security», in A. Yaniv (ed.), National Security and Democracy in Israel (Boulder: Lynn Rienner, 1993), pp. 173–196.

17 См.: М. Хофнунг, Израиль – безопасность страны и власть закона, стр. 281–292.

18 См.: Y. Peri, Between Battles and Ballots: Israeli Military in Politics (Cambridge: Cambridge University Press, 1983), pp. 61–67.

19 См.: Y. Peri, Between Battles and Ballots: Israeli Military in Politics, pp. 172–174; Y. Peri, «Political-Military Partnership in Israel» // International Political Science Review, vol. 2, no. 3 (1981), pp. 303–315.

20 См.: D. Maman and M. Lissak, «The Impact of Social Networks on the Occupational Patterns of Retired Officers. The Case of Israel» // Forum International, vol. 9 (1990), pp. 279–308; D. Maman and M. Lissak, «Israel», in C. Danopoulos and D. Watson (ed.), The Political Role of the Military: An International Hand­book (Westport CT: Greenwood Press, 1996), pp. 223–233.

21 См.: Y. Peri and M. Lissak, «Retired Officers in Israel and the Emergence of a New Elite», in G. Harries-Jenkins and J. Van Doorn (eds.), The Military and the Problem of Legitimacy (London: Sage, 1976), pp. 175–192.

22 См.: Y. Peri, «The Impact of Occupation of the Military: The Case of the IDF, 1967–1987», in I. Peleg and O. Seliktar (eds.), The Emergence of a Bi-national Israel: The Second Republic in the Making (Boulder: Westview Press, 1989), pp. 143–168.

23 См.: U. Ben-Eliezer, The Making of Israeli Militarism (Bloomington: Indiana University Press, 1998).

24 B. Kimmerling, «Patterns of Militarism in Israel» // European Journal of Sociology, 34 (1993), pp. 196–223.

25 См.: A. Luckham, «A Comparative Typology of Civil-Military Relations»; Moshe Lissak, «Modernization and Role Expansion of the Military in Developing Countries: A Comparative Analysis» // Comparative Studies in Society and History, vol. 14, no. 3 (1967), pp. 233–256.

26 D. Horowitz and M. Lissak, Trouble in Utopia (Albany: State University of New York Press, 1989), pp. 32–36.

27 См.: D. Horowitz and B. Kimmerling, «Some Social Implication of Military Service and the Reserve System in Israel» // European Journal of Sociology, vol. 15 (1974), pp. 262–276.