Том второй. Глава IV

Войны и перебои в функционировании демократической системы1

Гад Барзилай

За первые полвека своего существования Израиль пережил немало войн, но в общественном мнении в стране эти войны воспринимались по-разному. В ходе трех из них – Войны на истощение (1967–1970 гг.), Войны Судного дня (1973) и Первой ливанской войны (1982–1985 гг.) – происходили публичные дебаты. Что же касается других войн, которые вел Израиль, то, хотя Суэцко-Синайская кампания (1956) и стала предметом разногласий, этот факт был обнародован лишь многие годы спустя. По поводу Шестидневной войны в обществе царило всеобщее согласие, несмотря на то, что ей предшествовала ожесточенная полемика в изнурительный «период ожидания»2. Эти факты опровергают утверждение, которое являлось зачастую чуть ли не аксиомой в представлении социологов, антропологов и правоведов, о том, что тяжелые военные кризисы неизбежно способствуют внутреннему сближению различных компонентов внутри политической системы во имя достижения главной цели – победы над внешним врагом.

В этой связи важно отметить, во-первых, что не каждая война создает ощущение общей для всех участи, то есть ощущение, что урон, наносимый стране, является также ущербом для определенной группы или каждого конкретного индивидуума. Во-вторых, не каждая ситуация, которая характеризуется стремлением одержать победу в войне, порождает чувство соучастия, позволяющее забыть о разногласиях. В-третьих, не были найдены доказательства предположению о том, что война создает консенсус, поскольку предоставляет возможность обществу «легитимно» проявить присущую ему агрессию; выясняется, что агрессивные побуждения зачастую как раз и вызывают разногласия. В-четвертых, исследования показывают, что хотя демократические страны, пребывающие в состоянии войны, и характеризуются определенной тягой к единству в групповом поведении и политическом мышлении, все же и в них сохраняется определенный плюрализм, как на личностном, так и на групповом уровнях.

В особенности важен тот факт, что – в противовес одному из основополагающих утверждений теории структурного функционализма – общество вовсе не обязательно склонно к максимальной упорядоченности в социально-политической сфере (к консенсусу, в широком понимании этого слова). Вышеупомянутые подходы в социологии исходили из предположения, что все общества естественным образом склоняются к консенсусу, и что наличие или отсутствие той или иной функции в структуре общества должно способствовать, и действительно способствует, его единству. В противовес этому, согласно теории конфликта (основывающейся по большей части на неомарксистских подходах), теории потребностей и группового интереса и теории элит, выясняется, что национальный консенсус не является некоей данностью – напротив, он обусловлен характером взаимоотношений между группами и организациями внутри политической системы. При этом социальный порядок возникает как раз на почве причудливого сочетания конфликтов3. Этот факт указывает на сложность исследуемых реалий и на необходимость избегать догматичной приверженности какому-либо единому обобщающему научному подходу.

Я постараюсь разъяснить свои основные выводы касательно Израиля посредством его сопоставления с западными демократиями. В отличие от других демократических стран, пребывающих в состоянии войны, – к примеру Британии в дни Второй мировой или Франции во время Алжирской кампании – в Израиле отсутствует особый свод законов на период ведения боевых действий, при этом остается неотмененным режим чрезвычайного положения, введенный еще в 1948 году. Вследствие этого израильской политико-правовой системе значительно легче, нежели многим другим государствам, приспосабливаться к военным кризисам. Ряд законов, касающихся военной службы, гражданского и уголовного права, а также фискальное законодательство, обязывающее общественность к участию в военных расходах, действующих в любое время, даже в периоды относительного затишья, способствовал более легкой адаптации израильской демократии к условиям военного времени. И это – несмотря на наличие острых разногласий и отсутствие в стране особого военного законодательства, которое обычно ущемляет права граждан гораздо сильнее, нежели то, что действует в промежуточные между миром и войной периоды4. Сражающееся общество вынуждено порой платить слишком большую цену, которая выражается в нанесении ущерба самой сущности демократии (к примеру, свободе слова, не ограничиваемой цензурой). В Израиле Верховный суд, выполняющий и роль Высшего суда справедливости, является тем органом, который вносит огромный вклад в дело соблюдения гражданских прав – вклад особенно важный, учитывая отсутствие в стране полноценного законодательства в области прав человека. Вместе с тем, сам Высший суд справедливости не находится в вакууме, и идеология сражающегося общества влияет и на него. Поэтому вмешательство Верховного суда, как правило, ограничивается границами Израиля в пределах так называемой «зеленой черты». За исключением нескольких из ряда вон выходящих случаев Высший суд справедливости отклонил большинство исков, поданных жителями контролируемых территорий, аргументируя свою позицию «соображениями национальной безопасности»5.

Приспособленность сражающегося общества к непрекращающемуся чрезвычайному положению и к вспыхивающим каждые несколько лет войнам заметна также и в сфере экономики. Хозяйственная система в Израиле относительно быстро и эффективно адаптируется к условиям войны, однако ситуация постоянной боеготовности приводит к чрезмерной централизации экономики страны6. Алекс Минц изучил масштабы влияния военной индустрии в Израиле: хотя развитый ВПК заметно облегчает переход от затишья к войне, его масштабы могут чрезмерно усиливать влияние военного истеблишмента на гражданские органы власти7. Непрекращающееся чрезвычайное положение повлияло на израильскую политическую систему, в центре которой на протяжении нескольких десятилетий находилась одна доминирующая партия, из-за чего демократия в стране зачастую ограничивалась формальным соблюдением определенных правовых процедур8. Тесные взаимоотношения между армией и политическими элитами позволяют осуществлять переход от затишья к войне, не подвергая серьезной опасности демократический характер правления. Вместе с тем, непрекращающееся чрезвычайное положение позволяет армейским властям оказывать порой чрезмерное влияние как на политическую систему, так и на общество в целом9.

Реалии войны, очевидным образом, препятствуют функционированию демократических институтов. В ходе каждой из войн, которые стране пришлось вести, в Израиле, естественным образом, менялся порядок политических приоритетов: проблемы, которые являлись насущными до начала войны, отодвигались в сторону, тогда как их место занимала одна единственная цель – победа. В соответствии с этим, менялся и характер деятельности общественных организаций, партий и политических группировок, которые в условиях войны были почти целиком поглощены ею и связанными с нею проблемами. В военное время – за исключением продолжительных войн (Войны на истощение и Первой ливанской кампании) – важные вопросы государственной политики решались в основном узкими группами, принадлежавшими к военно-политической элите, без открытого и широкого обсуждения, как это принято в демократическом обществе.

В Израиле действующее законодательство не предусматривает возможность приостановления деятельности парламента на длительный период в связи с тем, что государство находится в состоянии войны. Согласно Основному закону о Кнессете, его деятельность не прекращается вследствие войны. Уложения об обороне (чрезвычайные ситуации), действующие со второй половины 1940-х годов, также не предусматривают возможности роспуска парламента или приостановления его полномочий в связи с войной. Однако если война длится недолго, вполне может сложиться ситуация, когда у членов парламента попросту не будет возможности собраться на очередное заседание до окончания войны. Именно это и произошло в ходе Суэцко-Синайской кампании в октябре – ноябре 1956 года. Такое положение вещей серьезно ставит под угрозу гражданский контроль над происходящим на линии фронта. Средства массовой информации во время ведения страной боевых действий, естественным образом, освещают почти исключительно события, связанные с войной, и другие темы, какими бы важными они ни были, оказываются вычеркнутыми из общественной повестки дня.

В ходе длительных периодов ведения боевых действий (и Война на истощение, и Первая ливанская война длились около трех лет) функционирование политической системы постепенно нормализуется, и жизнь медленно возвращается в привычное русло. Происходит постепенная демобилизация резервистов, парламент начинает регулярно собираться для обсуждения текущих вопросов, стираются различия между военным временем и «промежуточной» между миром и войной ситуацией.

Все войны, которые пережил Израиль, сопровождались широким согласием населения страны касательно их целей и методов ведения. Четыре войны сопровождались «доверительным консенсусом», другими словами – с учетом целей войны ведение боев получало легитимацию со стороны практически всех сил, представленных в политической системе. Напротив, в ходе начала военных операций в Ливане в июне 1982 года существовал лишь «кажущийся консенсус», поскольку в результате не во всем достоверной информации, распространенной Министерством обороны, существовало общественное согласие по поводу реализации мер (выдавливание боевиков из 40-километровой зоны вдоль границы с Израилем), которыми, в действительности, никто не планировал ограничиваться.

Подобное положение вещей имело место и во многих других демократических странах. Военные кампании в Алжире, в Корее и во Вьетнаме, которые вызвали серьезные разногласия в обществе уже ближе к концу (в Алжире) или даже по ходу ведения боевых действий (в Корее и во Вьетнаме), на первых этапах пользовались поддержкой большинства населения, соответственно, Франции и США. В большинстве стран мира принято думать, что публичные общественные дебаты в военное время наносят ущерб боевому духу солдат, готовности граждан мобилизовать свои усилия во имя победы, а также мешают государственным деятелям принимать взвешенные решения. Так, к примеру, во время Корейской войны 40% граждан США, поддержавших военные действия, полагали, что «коммунисты и ненадежные люди в государственных учреждениях серьезно вредят интересам государства». Это являлось проявлением маккартизма, который навешивал ярлык коммуниста на каждого, кто противился войне. Схожим образом вели себя «новые правые» в США во время Вьетнамской войны, тогда как 48% из тех, кто выступал против нее, не считали для себя возможным проводить демонстрации, воздерживаясь от публичного выражения протеста, соглашаясь с тем, что «находясь далеко от линии фронта, мы в любом случае обязаны поддерживать наших солдат на передовой»10. Таким образом, ощущение общей для всех участи, готовность временно отказаться от некоторых проявлений демократии, милитаристские ценности и манипуляции, осуществляемые правящей элитой, которая спешит заклеймить любые дебаты как угрозу государственной безопасности – все это и порождает ощущение всеобщего согласия даже и там, где этого согласия нет и в помине. Страны, пребывающие в состоянии войны, часто характеризуются стремлением отдельных граждан раствориться в коллективе, отказаться от своего права на критику органов власти, исходя из убеждения, что первоочередной целью является победа, тогда как необходимость соблюдать демократические принципы отходит на второй план.

В силу того, что Израиль является сражающимся обществом, само существование которого не признается большинством стран ближневосточного региона, вышеозначенные тенденции выражены в нем в обостренной форме. Военные действия разворачивались на расстоянии максимум сотен, а иногда даже нескольких десятков километров от израильских населенных пунктов. Противник в большинстве случаев пользовался количественным превосходством, не имел недостатка в живой силе и технике и открыто заявлял о своих намерениях уничтожить всё еврейское население Израиля. Поэтому все войны, которые вел Израиль (за исключением Первой ливанской войны), воспринимались большинством населения как борьба за существование. Войны, которые вели США и европейские державы после Второй мировой войны, воспринимались существенно иначе. Эти войны происходили на расстоянии многих тысяч километров от их границ и хотя считались жизненно необходимыми для реализации их национальных интересов, все же не представлялись судьбоносными для существования государства как такового.

Исторический прецедент, напоминающий ту ситуацию, которая сложилась в Израиле в «период ожидания», имел место в Британии летом и осенью 1940 года. Захватнические амбиции нацистской Германии, враждебное отношение Британии к любому тоталитарному режиму, целенаправленные угрозы А. Гитлера продолжить победоносный блицкриг, начало которому было положено капитуляцией Франции, и заставить Англию покориться точно так же, значительное превосходство сил вермахта над британскими войсками – все это заставило британскую общественность впасть в состояние глубочайшего беспокойства. В обоих случаях – в Британии и в Израиле – единство нации считалось непременным условием отражения угрозы и победы над врагом.

Однако, как уже было сказано, Израиль испытывал беспокойство за свое существование не только в «период ожидания», но и во всех других войнах, в которых ему приходилось участвовать (за исключением Первой ливанской войны и, в некоторой степени, Войны на истощение). Страх за само существование государства играл чрезвычайно важную роль на всем протяжении израильской истории. Поэтому его следует рассматривать как фактор, в значительной мере способный объяснить различные реакции внутри политической системы в ходе военных кампаний и кризисов в сфере безопасности. Этот страх повлиял не только на степень готовности широких масс придерживаться демократических правил игры, принятых в периоды затишья, но и на способность как отдельных личностей, так и целых групп, внутри политической системы выработать четкую позицию касательно военной угрозы, средств для ее устранения, конечных целей боевых действий и способов их ведения.

Представления об угрозе во многом проистекают из политических позиций. Ясно, что чем больше военные цели, характер вооруженного конфликта и способы развертывания боевых операций соответствуют некоему минимальному знаменателю, разделяемому всеми – или почти всеми – гражданами страны, несмотря на различия в подходах к вопросам безопасности, тем прочнее консенсус. Каков же этот общий знаменатель? В отсутствие сколько-нибудь заметной поддержки пацифизма со стороны общественности, в Израиле установился прочный консенсус в том, что касается навязанных извне войн (так воспринимаются не только Война Судного дня, но и Шестидневная война). Безоговорочное признание, как отдельными гражданами, так и целыми группами, основополагающей цели – победы в вынужденной войне – отодвинуло в сторону разногласия по поводу всех других вопросов, даже тех, которые связаны с войной, таких, к примеру, как промахи и действия правительства в ходе боев.

Иначе обстояло дело в тех войнах, которые не воспринимались отдельными индивидуумами и группами как навязанные Израилю извне, а, напротив, виделись как непосредственный результат ошибочных политических и идеологических устремлений правительства страны (Суэцко-Синайская кампания, Война на истощение и Первая ливанская война). Следует заметить, что Суэцко-Синайская кампания и Война на истощение существенно отличались в этом плане от Первой ливанской войны. В ходе первых двух войн сомнения в их оправданности выражали только представители периферийных групп израильского общества, тогда как в Первой ливанской с критикой выступали гражданские лица и офицеры, принадлежавшие к наиболее социально укорененным слоям населения.

Выработка политической линии во время тех или иных войн приводила к жестким столкновениям между различными партиями, зачастую придерживавшихся противоположных позиций по обсуждаемому вопросу. Так, в ходе Суэцко-Синайской кампании основные расхождения возникли между правящей Рабочей партией (МАПАЙ) и близкой к ней идеологически социалистической партией МАПАМ, тогда как силы правой оппозиции поддержали правительство. Во время Войны на истощение основные разногласия выявились между позициями правительства национального единства, в которое входили представители всех крупнейших партий в стране, и сравнительно малочисленными периферийными группировками. В ходе Первой ливанской войны острые споры обнаружились между бывшей в тот момент правящей партией «Ликуд» [«Единство»] и главной оппозиционной силой – Рабочей партией. Открытая межпартийная конфронтация проявилась к концу Войны Судного дня, когда «Ликуд» воспротивился решению принять резолюцию ООН о прекращении боев, и в ходе Первой ливанской войны (когда Рабочая партия и другие левые силы окончательно уяснили для себя реальные цели этой войны), тогда как в ходе всех других войн единство по принципиальным вопросам оказывалось сильнее разногласий. Несмотря на негативное отношение МАПАМ к Суэцко-Синайской кампании и ГАХАЛ (предшественника «Ликуда») к части военных операций, проведенных в ходе Войны на истощение, обе эти партии предпочли остаться в правительстве и примириться с его политикой, приняв на себя груз коллективной ответственности.

Такое поведение в значительной мере обусловливалось стремлением реализовать партийные интересы. В этой связи нельзя не отметить, что борьба за власть, стремление сосредоточить в своих руках политический капитал и обеспечить себе участие в распределении государственных ресурсов заметно влияют на систему приоритетов политических деятелей даже во время войны. Война, при всей ее важности, не является единственным фактором, который рассматривают политики в момент принятия решения о том, каким образом им следует реагировать на сложившуюся ситуацию. Большое значение имеет также стремление политических деятелей обеспечить своей партии максимальное влияние на выработку политической линии, даже в рамках такого правительства, которое ведет войну, находящуюся в явном противоречии с их позицией. До тех пор пока политические группы заинтересованы в сохранении консенсуса, усиливается стремление к взаимоприемлемому компромиссу в отношениях элит между собой. При этом до минимума сокращается влияние внесистемных политических групп.

Вспомним, к примеру, процесс формирования так называемого «правительства национального единства» в сентябре 1984 года, в ходе Первой ливанской войны. С одной стороны, лидеры Рабочей партии отказались от своих намерений требовать назначения особой комиссии по расследованию обстоятельств войны, и глава правительства Шимон Перес призвал общество к преодолению внутренних разногласий. С другой стороны, лидеры «Ликуда» воздерживались от выражений открытого недовольства в связи со сдержанной политикой правительства, направленной на повсеместное сокращение масштабов боевых действий, а не на их расширение.

Стремление к формированию широкого консенсуса в военное время характеризует не только Израиль. В Британии, например, «правительство национального единства» из представителей разных партий было сформировано всего дважды за всю историю ХХ столетия – аккурат в ходе двух мировых войн. В 1958 году, в период обострения как кризиса в Алжире, так и внутриполитического кризиса в самой Франции, Шарль де Голль (1890–1970) сформировал правительство национального единства, которое, в свою очередь, наделило его чрезвычайными полномочиями. Все эти случаи свидетельствуют об особом положении «структурного консенсуса» относительно иных, менее устойчивых, форм межпартийного сотрудничества. Образование «структурного консенсуса» сокращает возможности открытого проявления разногласий.

В принципе, чем ближе находится оппозиционная партия по отношению к правящей по своим взглядам на проблемы обеспечения национальной безопасности, тем больше она, как правило, заинтересована принять участие в правительственной деятельности, невзирая на какие-либо иные разногласия. Именно так поступили лидеры социалистической партии МАПАМ в ходе Суэцко-Синайской кампании и во время вывода израильских войск из сектора Газа в марте 1957 года, поскольку считали эти вопросы вторичными по отношению к социально-экономическим проблемам, по поводу которых их позиции совпадали с мнением руководителей правящей Рабочей партии. Схожим образом повел себя блок ГАХАЛ в ходе Войны на истощение: хотя большинство его лидеров противились методам ведения войны, они все же не стали разваливать «правительство национального единства» из-за согласия с решением руководства Рабочей партией не отступать с линий прекращения огня, несмотря на ущерб, наносимый антиизраильскими действиями египетских сил. И только противоречие между условиями, на которых были прекращены боевые действия – принятие резолюции №242 Совета Безопасности ООН – и одним из базисных принципов партии «Херут» [в дословном пер. с иврита – Партия свободы] – удержание территорий Палестины/Эрец-Исраэль любой ценой, привело, в результате, к тому, что блок ГАХАЛ, в который входил «Херут», вышел из правительства.

Вплоть до окончания Шестидневной войны еврейское население в Израиле склонно было поддерживать позиции партий, находившихся у руля управления страной, и предлагаемые ими способы реагирования на военную угрозу – во многом в связи с тем, что войны 1956 и 1967 годов оканчивались быстрой и безоговорочной победой – при сравнительно небольшом числе жертв среди солдат и офицеров ЦАХАЛа. Войну Судного дня Израиль тоже выиграл – но эта победа досталась очень дорогой ценой, погибли более трех тысяч бойцов ЦАХАЛа и гражданских лиц, а шок, вызванный внезапным нападением Сирии и Египта потряс израильское общество, способствовав резкому снижению доверия к правящему руководству. Еще более проблематичной оказалась Первая ливанская война – чем больше времени проходило с момента ее начала, тем больший процент граждан Израиля выступал за ее скорейшее окончание. Отсутствие внятной стратегической перспективы проявилось еще более остро в связи с началом интифады, когда стало понятно, что руководители страны с трудом представляют себе, что же, собственно, можно и нужно предпринять в целях урегулирования ситуации. Степень доверия общества к правящим политическим партиям значительно снизилась.

Это произошло вследствие нескольких факторов. Во-первых, сомнения относительно самой необходимости этих войн и разочарование в способности ответственных за вопросы безопасности политиков положить конец конфликту побудили многих прежде считавших себя аполитичными граждан включиться в ту или иную форму общественной деятельности. Во-вторых, увеличение разрыва межу «ястребами» и «голубями» вследствие всё продолжавшейся оккупации территорий Западного берега (Иудеи и Самарии) и Газы и неспособность устоявшихся «старых» партий отобразить весь спектр воззрений по этому вопросу, способствовали появлению новых общественных движений и групп, созданных по инициативе «снизу». В-третьих, чем больше развивались электронные СМИ, тем меньшую роль играли партии в качестве канала связи между общественностью и лицами, ответственными за выработку политической линии. Громоздкие партийные структуры оказывались ненужными в ситуации прямой «телевизионной демократии», когда, дорвавшись до микрофона в студии, есть шанс донести свое мнение до высших руководителей страны, зачастую в той же студии присутствующих.

Как и во многих других западных демократических государствах11, израильская партийная система характеризуется гораздо более устойчивой тенденцией к консенсусу, нежели эти тенденции распространены среди широких масс населения. Причиной этому является, в основном, стремление партий взять под свой контроль государственные ресурсы; большее осознание партиями и политическими элитами преимуществ консенсуса, дающего им возможность освободиться от общественного давления в своей политической деятельности; и заинтересованность в сохранении существующего «социального порядка». Другими словами, партии не отражают во всей полноте царящие в обществе настроения.

Представляется, что значительно более активная приверженность политическому «общему знаменателю», которая наблюдается у партийных деятелей относительно широких масс населения, едва ли проистекает из недостаточной приверженности общественности ценностям демократии. Следует рассматривать внепартийную политическую деятельность, в которую, начиная с 1980-х, вовлечено всё большее число граждан Израиля, как результат возросшего осознания различными общественными группами значимости этих ценностей.

Готовность граждан в открытую выражать свой протест во многом была следствием характера военных действий. В ходе Первой ливанской войны общественной критике подвергались и важность стратегических целей, и сам факт начала и способ ведения войны, и продолжительность боев, и время вывода войск. Войны, воспринимавшиеся общественностью как вынужденные, а также те, которые заключали в себе угрозу самому существованию государства, окончившиеся в короткий срок (максимум в течение считанных недель) и нанесшие ощутимый ущерб вооруженным силам арабских государств (такими были Шестидневная война и Война Судного дня) – такого рода боевые действия пользовались поддержкой населения.

Напротив, продолжительная Первая ливанская война не получила безоговорочной поддержки со стороны общественности, в особенности в ситуации, когда имелось достаточно причин усомниться в ее необходимости. Кроме того, длительность военных действий оказывала значительное влияние на царящие в обществе настроения. Эти настроения особенно заметны в том случае, если устраняется непосредственная угроза существованию государства (Шестидневная война и Война Судного дня) и победа одерживается в чрезвычайно короткие сроки (Суэцко-Синайская кампания и в еще большей степени – Шестидневная война). В противовес этому, продолжительные войны (особенно когда СМИ все больше и больше уделяют внимание происходящему на фронтах и подвергают критике действия военно-политического руководства) вызывали серьезные разногласия, и многие действия правительства общественность считала неоправданными.

Причины начала войны, ее цели, степень успешности военных операций и их продолжительность также вызывали дебаты, прежде всего, в связи с ценой, которую приходилось платить обществу. Эти дебаты происходили в основном в ходе тех войн, относительно необходимости которых возникали сомнения. Чем больше времени длилась война, тем громче звучали голоса, утверждавшие, что война обходится слишком дорого. Вопрос оправданности или неоправданности тех жертв, к которым война вынуждает общество, впервые был поднят в ходе Первой ливанской войны – при том, что число жертв в ней с израильской стороны было меньшим12, чем в любой другой войне между Израилем и арабскими странами, за исключением Суэцко-Синайской кампании.

Еще одной темой, ставшей предметом общественных дебатов, оказался вопрос, в каком случае и на каких условиях следует прекращать военные действия. Споры на эту тему разгорелись незадолго до окончания Войны на истощение, непосредственно перед принятием решения о прекращении огня в Войне Судного дня и в ходе Первой ливанской войны. При этом высказывались две принципиально различающиеся между собой точки зрения. Сторонники первой позиции настаивали на безоговорочной капитуляции врага, полном уничтожении войск, а также военной и индустриальной инфраструктуры противника (эти требования звучали особенно громко в последнюю неделю Войны Судного дня, когда СССР и США требовали от Израиля немедленно прекратить боевые действия, опасаясь полного разгрома египетских и сирийских войск). Адепты другой точки зрения утверждали, что даже окончательная победа, достигнутая в войне, имеет весьма ограниченные последствия, поскольку она не способна привести к мирному урегулированию, в отсутствие которого новая война – лишь вопрос времени. А коли так, вполне достаточно одерживать локальные победы, которые устраняют конкретные точечные угрозы, понимая, что лишь достижение общерегионального мирного урегулирования способно положить конец кровопролитию.

Факт состоит в том, что границы между внутренней и внешней (применительно к Израилю можно сказать – оборонной) политикой являются весьма нечеткими. Сохраняющееся, пусть и во многом формальное, чрезвычайное положение и войны оказывают большое влияние на взаимоотношения между обществом и органами государственной власти. Сражающееся общество характеризуется доминированием государственных органов во всех сферах социально-политической жизни. Более того, как правило, кризисные ситуации в сфере безопасности способствуют возрастанию значения и заметному увеличению автономии политической и военной элиты.

В отличие от разногласий, возникших в США по поводу Вьетнамской войны, споры в Израиле касательно применения военной силы являлись следствием не социальных или экономических, а политических факторов. Данное явление вызывает удивление по нескольким причинам. Войны привели к постепенному возрастанию той части бюджета, которая идет на военные нужды, и, следовательно, уменьшили возможность выделения дополнительных средств на решение социальных проблем. Продолжительные войны и чрезвычайное положение нанесли ущерб социальной сфере также и потому, что внимание властей сосредоточилось на проблемах безопасности. Более того, военные кризисы зачастую служили предлогом для игнорирования социальных вопросов. Войны также способствовали обострению гендерного расслоения израильского общества и явились одной из основных причин явного преобладания мужчин в политической сфере.

Почему же, в таком случае, не возник массовый общественный протест против военных действий? Причина состоит в том, что Израиль является сражающимся обществом. Во-первых, войны воспринимались большинством населения не как следствие социальных и экономических интересов властвующей элиты, а как результат определенных региональных реалий, которые израильское руководство не в силах изменить. Во-вторых, одинаковый для всех срок пребывания в армии (исключая особые случаи освобождения, предоставляемого некоторым группам и индивидуумам) не позволял утверждать, что войны на руку высшим слоям общества, тогда как низшие слои вынуждены нести все, связанные с ними, тяготы. Более того, военная служба являлась для выходцев из низших слоев населения своеобразной психологической и социально-политической компенсацией и внушала им ощущение принадлежности к героическим свершениям нации, как на индивидуальном, так и на коллективном уровне. И в-третьих, была выявлена корреляция между низким социально-экономическим статусом и «ястребиными» взглядами. В любом случае, даже и в ходе Первой ливанской войны основная причина протестов носила политический характер (против неоправданной войны), тогда как какие бы то ни было социальные требования служили всего лишь одним из аргументов в пользу прекращения боев.

Представляется, что подход той или иной политической группы к проблеме войны в Израиле подвержен влиянию четырех переменных: во-первых, принципиальной позиции в отношении целесообразности и допустимости ведения боевых действий, которых, в принципе, можно было бы избежать; во-вторых, наличия или отсутствия религиозного компонента в мировоззрении; в-третьих, фактора принадлежности к системным (парламентским) партиям; в-четвертых, степени близости или отдаленности от социально-экономических центров влияния. Светская, внепарламентская (внепартийная) политическая группа, находящаяся на периферии центров влияния и придерживающаяся умеренного подхода к военно-политическим вопросам будет склонна противиться любой войне, за исключением той, которая навязана вторжением вражеских войск на территорию Израиля. В зависимости от того, какое место будут занимать подобные круги в израильском общественном дискурсе, и будет понятно, насколько военно-политическое руководство страны сможет рассчитывать на поддержку населением инициируемых им боевых операций.

1 Гад Барзилай – профессор политологии и права Университета им. Дж. Вашингтона (США), в недавнем прошлом – профессор Тель-Авивского университета, автор книг: Wars, Internal Conflicts, and Political Order (New York: State University of New York Press, 1996), Communities and Law: Politics, and Cultures of Legal Identities (Ann Arbor: University of Michigan Press, Spring 2003), Law and Religion (Dartmouth: Ashgate, 2007) и других. Перевод выполнен по изданию: Г. Барзилай, Демократия в войнах. Полемика и консенсус в Израиле (Тель-Авив: издательство «Сифрият поалим», 1992), стр. 244–256 [на иврите]. Перевел с иврита Михаил Урицкий.

2 Так принято называть последние недели мая – первую неделю июня 1967 года, когда всё усиливалось осознание того факта, что весь Ближний Восток катится к большой войне (прим. научного редактора).

3 См. важные теоретические исследования западных ученых, посвященные этой теме: Л. Козер, Функции социального конфликта (Москва: издательство «Идея пресс», 2000 [пер. с изд. на англ. яз., опубликованного в 1956 г.]); а также: M. Gluckmann, Custom and Conflict in Africa (Oxford: Basil Blackwell, 1956); T. Skocpol, States and Social Revolutions (Cambridge: Cambridge University Press, 1979), pp. 3–43.

4 При этом, например, в Израиле не принято использование «драконовских» мер против «отказников» от военной службы, хотя согласно статье 4 Основного закона об армии от 1976 года, статье 34 и другим статьям Закона о всеобщей воинской обязанности (объединенная версия) от 1986 г. и различным положениям Закона о военной юрисдикции от 1955 г. против них могли применяться достаточно жесткие меры. См. решение Верховного суда по иску 734/83 Яков Шайн против министра обороны и начальника Генерального штаба // Собрание постановлений Верховного суда Израиля, том 38 (3), стр. 393 и далее [на иврите].

5 См.: Р. Шамир, «Политические функции Высшего суда справедливости» (Тель-Авив: Тель-авивский университет, 1989, магистерская диссертация [на иврите]). Позднее была опубликована посвященная этой теме книга: David Kretzmer, The Occupation of Justice: The Supreme Court of Israel and the Occupied Territories (Albany, State University of New York Press, 2002).

6 См.: B. Kimmerling, The Interrupted System: Israeli Civilians in War and Routine Times (New Brunswick: Transaction Publishers, 1985).

7 См.: А. Минц, «Военно-промышленный комплекс: американская концепция и израильские реалии» // Государство, власть и международные отношения, №26 (1987), стр. 15–31 [на иврите].

8 См.: Й. Шапира, Демократия в Израиле (Рамат-Ган: издательство «Массада», 1977), стр. 112–144 [на иврите]; Й. Шапира, Элита без продолжателей (Тель-Авив: издательство «Сифрият поалим», 1984), стр. 15–65 [на иврите].

9 См. статью Д. Горовица и М. Лиссака «Демократия и национальная безопасность в условиях длительного внешнего конфликта» в настоящей книге, а также: Y. Peri, Between Battles and Ballots. Israeli Military in Politics (Cambridge: Cambridge University Press, 1983).

10 См.: John E. Mueller, «Trends in Popular Support for the Wars in Korea and Vietnam» // American Political Science Review, 65 (1971), рр. 358–375; John E. Mueller, War, Presidents and Public Opinion (University Press of America, 1985).

11 H. McClosky, «Consensus and Ideology in American Politics» // American Political Science Review, vol. 58 (1964), pp. 361–382.

12 Данные о числе погибших в ходе Первой ливанской войны разнятся в зависимости от того, включать ли в их число тех, кто погиб в ходе войны исключительно от вражеских пуль, либо же всех, кто был призван на войну и не вернулся домой (принимая во внимание и тех, кто погиб в ходе учений, дорожно-транспортных и иных происшествий и т.д.). Принимая во внимание только боевые потери, численность погибших в Ливанской кампании за три года войны (с 6 июня 1982 г. по конец мая 1985 г.) составляет 540 человек, однако общее число погибших достигло 655. Всего же за период ведения боевых действий в Ливане погибли 1.217 израильских военнослужащих, однако это число включает в себя всех, кто погиб, находясь на службе в армии или спецслужбах, безотносительно к тому, участвовали они в Ливанской войне или нет (прим. научного редактора).