Том второй. Глава IV

Кризис отношений между военной и гражданской властями в Израиле1

Йорам Пери

В конце 1990-х годов отношения между военной и гражданской властями в Израиле достигли критической стадии, подобной которой израильское общество не знало с начала своего формирования в 1920-х – 1930-х годах. В настоящее время эти отношения быстро меняются, и так как этот кризис порожден целым рядом причин и развивается во многих направлениях, то вполне вероятно, что он будет продолжаться и даже обостряться.

Процесс развития взаимоотношений общества и армии в Израиле можно рассматривать с разных позиций, в зависимости от взглядов и склонностей исследователя. Он может характеризоваться как процесс нормализации, в ходе которого военизированное общество, вовлеченное в длительный военный конфликт, становится более гражданским2. К нему можно относиться и как к процессу, сопутствующему демократизации3. Изменения в израильском обществе можно рассматривать и как проявление глобального процесса демилитаризации, описанного в литературе как формирование «пост-военного общества»4. В ходе демилитаризации война и армия постепенно утрачивают роль основных социальных ориентиров: социальный вклад в них уменьшается, социальный вес военных и их влияние падают, и, самое главное, в обществе ослабевает военный настрой5.

В настоящей работе в центре внимания находится еще один аспект. Представляется, что структурные перемены, переживаемые израильским обществом в настоящее время, характерны для процесса отступления с территорий, контроль над которыми не имел признанной внешней и внутренней легитимации. Несмотря на то, что в последние два десятилетия наблюдалось много проявлений этого кризиса, армейское руководство долго не могло выработать согласованную позицию по отношению к этому вопросу6.

Пятнадцатый начальник Генерального штаба Амнон Липкин-Шахак вызвал бурю, впервые публично затронув эту тему на первой церемонии памяти Ицхака Рабина, которая была проведена Министерством обороны 8 октября 1996 года. Среди прочего, он сказал: «Израильская армия теряет свой статус [в обществе]… Резкая критика, вызванная желанием улучшить положение вещей, породила отчуждение. Прямой контакт между вооруженными силами и обществом, который был чрезвычайно важен для военных и служил источником силы для израильской армии, теперь рассматривается как не всегда уместный и даже дезорганизующий ее… Как далеко мы ушли от тех дней, когда в Израиле люди считали за честь носить военную форму!»

Однако тех, кто следит за развитием отношений между армией и обществом в Израиле, не удивили эти слова7. Высказывания А. Липкина-Шахака заставили политическое руководство признать существование этой проблемы. «Из процессов, упомянутых начальником Генерального штаба, более всего внушает тревогу трещина во взаимоотношениях между народом и армией», – сказал тогдашний секретарь правительства Дани Наве в интервью второму каналу телевидения 28 октября 1996 года. Важно проанализировать различные составляющие и причины наступившего кризиса и попытаться оценить его возможные последствия8.

Кризис в отношениях между армией и гражданским обществом в Израиле охватывает три области. Прежде всего, существует внутренний кризис, переживаемый армией, который можно определить как кризис цели или, скорее, как кризис идентификации. Отчасти он вызван неудачей в борьбе с интифадой. Кроме того, имеет место кризис отношений между армейским руководством и стоящим над ним политическим руководством страны. Это опасно, так как гармоничные отношения между военным и политическим руководством –необходимое условие существования стабильного демократического режима9. И, наконец, существует кризис, который выражается главным образом в быстрых демографических изменениях и в эрозии «эпоса национальной безопасности», имевшем в прежние времена едва ли не сакральное значение. Такое положение может иметь крайне негативные последствия для «народной армии», как позиционирует себя ЦАХАЛ, и «нации с оружием в руках», как на протяжении многих лет определял себя Израиль10.

Изменяющееся отношение гражданского общества к армии

Особый статус армии в Израиле, сохранявшийся на протяжении более чем пятидесяти лет, был обусловлен не только ее стратегической ролью, но и тем, что задачи в сфере обеспечения безопасности определяли главные аспекты жизни израильского общества. Национальная безопасность была сверхценностью, организующим принципом, на основе которого строилась иерархия других социальных ценностей. Первые признаки разрушения этой установки появились в конце 1970-х годов с развитием критического подхода, собственно, и выявившего ее существование. Этот подход исходил из того, что стремление к национальной безопасности – не часть объективной реальности, а социальная идея, и что то или иное отношение общества к проблемам безопасности служит интересам определенных социальных групп11. Например, израильские феминистки объясняли недостаточную распространенность борьбы за права женщин в Израиле преобладанием концепций, характерных для самосознания маскулинного военизированного общества. Когда большинство членов политического руководства страны пришло к выводу, что арабо-израильский конфликт не может быть разрешен исключительно силовыми средствами, правительство приняло решение попробовать политический путь урегулирования конфликта – и эта смена парадигмы отложила огромный отпечаток на различные сферы жизни израильского общества12.

Несмотря на то, что охарактеризованное выше отношение к безопасности как к главной социальной ценности существовало и в 1990-е годы, оно постепенно перестало доминировать в обществе. В изменившейся ситуации прежнее понимание концепции национальной безопасности переплелось с иными ориентирами, носящими более гражданский и более индивидуалистический характер, чем было принято прежде13. В идеологическом плане такие ценности, как армия, которая до сих пор была высшим выражением духа коллективизма, включавшего в себя готовность жертвовать собой ради общего блага; солдат, воспринимавшийся по определению наследником сионистов-первопроходцев начала двадцатого века; военная служба как безусловная обязанность хорошего гражданина – теперь все эти ценности соперничали с другими предпочтениями и символами. Для молодого израильтянина примерами для подражания стали предприниматель в сфере высоких технологий, юрист и телеведущий. По мнению полковника Гади Амира, бывшего главы отделения психологических исследований при Отделе личного состава вооруженных сил, изменившееся отношение молодого поколения к армии объясняется переходом от установки, согласно которой индивидуум должен служить системе во имя реализации идеологических ценностей, к противоположному взгляду, заключающемуся в том, что идеология и система должны служить целям личной реализации индивидуума»14.

Эта тенденция нашла отражение в высказывании члена Кнессета [в 2007 г. – заместителя главы правительства] Хаима Рамона в предвыборных дебатах в 1996 году: «Армия – это не более, чем инструмент, обеспечивающий безопасность». В еще более заостренной форме ту же идею выразил журналист Амир Орен: «Израильский солдат конца ХХ столетия – это вооруженный полицейский, а не национальный герой»15.

Таким образом, можно констатировать, что в израильской культуре изменилось восприятие таких понятий, как герой и героизм, и это касается даже оценки Холокоста. Концепции героизма была противопоставлена концепция «нового человека», согласно которой солдат имеет право плакать, а выжить, пусть и попав в плен, предпочтительнее, чем умереть героем. Возвышенные эпические образы, рожденные ориентированной на национальную безопасность идеологией недавнего прошлого, подвергались критической переоценке. Изменилось и отношение к памяти павших: наряду с чувством горечи от их потери, росли и укреплялись протестные настроения по отношению к органам власти государства, которое не смогло обеспечить сохранение жизни своих граждан16.

Эта перемена получила яркое выражение в искусстве: в живописи и скульптуре, на телевидении, в кино и в театре17. Она ясно видна и в прессе: если раньше накануне национальных праздников, таких как Новый год и День независимости, газеты выходили со специальными приложениями, в которых чествовались храбрость и героизм солдат и офицеров ЦАХАЛа и сотрудников служб безопасности, то в последние годы характер изображения их деятельности в масс-медиа резко изменился: все больше место на страницах газет и в телерепортажах занимает информация о провалах в деятельности силовых структур, публикуются новые и новые очерки о трагической судьбе военнопленных, инвалидов войны и так далее18.

Армия не в состоянии выполнить возлагаемые на нее задачи

Кризис в отношениях между армией и гражданской частью общества обостряется: в течение уже более чем двадцати лет на армию смотрят как на институт, не выполняющий должным образом своей функции. При этом в данном случае важно не то, насколько подобный взгляд объективно оправдан, а сам факт его существования. О том, что армия не оправдывает ожиданий общества, впервые заговорили во время Первой ливанской войны в 1982 году. В конце 1980-х годов не только поселенцы, живущие на территориях, начали обвинять армию в том, что она не может справиться с интифадой. В конце 1997 и в 1998 году армию резко критиковали за неспособность нанести решительное поражение силам «Хезболлы» в Южном Ливане19.

Неудивительно, что у высшего военного командования эта критика вызывала раздражение: его представители заявляли, что требование от армии быстрых побед не адекватно сложившейся ситуации, и обвиняли общество в недостатке стойкости. В течение последних двадцати лет подобные заявления делали все начальники Генерального штаба, начиная с Дана Шомрона и Эхуда Барака20. Офицеры высокого ранга остро реагировали на критику в адрес армии со стороны политиков, утверждая, что последние плохо разбираются в сути проблем национальной безопасности и при выработке рекомендаций их решения руководствуются в основном политическими и идеологическими соображениями. Например, генерал-майор Дан Шомрон, который был начальником Генерального штаба во время первой интифады, заявил, что выполнить требование о силовом искоренении интифады означало бы пойти вразрез с нормами и ценностями, по которым живет гражданское общество, и что поэтому армия может подавлять и сдерживать интифаду, но не может положить ей конец. В конечном итоге, официально первая интифада закончилась подписанием в сентябре 1993 года договора о взаимном признании Израиля и ООП21.

Несмотря на то, что выводы Д. Шомрона были в целом правильными, и демократическое государство в конце ХХ столетия действительно не выработало рецептов подавления широкомасштабных восстаний местного населения на контролируемых армией территориях, не нарушая при этом свои собственные ценностные и правовые нормы, определенная часть израильского общества продолжала обвинять армию и ее руководство в профессиональной непригодности или, хуже того, в уступках по политическим соображениям. Аналогичные расхождения во мнениях наблюдались в 1982–1985 гг. и в связи с войной в Ливане.

Недовольство армией возросло из-за значительного количества несчастных случаев и ошибок, имевших место в 1997 году. В этот период элитные военные части терпели одну беду за другой: в воздухе столкнулись два вертолета, и в этой трагедии погибли 73 человека; двенадцать бойцов тринадцатой бригады морского десанта погибли в Южном Ливане; жертвы были и среди бойцов бригады «Голани», и среди парашютно-десантных войск. Провал Общей службы безопасности, которая не смогла предотвратить атаки террористов (в 1996 году в Тель-Авиве и в Иерусалиме палестинскими террористами-самоубийцами были взорваны пять автобусов), не говоря уже об убийстве в 1995 году премьер-министра Ицхака Рабина, и неудачи «Моссада» (попытка убить главу политического отдела ХАМАСа в Иордании Х. Машаля провалилась, израильские агенты были схвачены22) усугубили и без того глубокое разочарование. Большое количество потерь – почти сто пятьдесят человек убитыми в течение года – говорило само за себя23.

Осознавая, что армия вступила в полосу неудач, часть офицеров чувствовала необходимость докопаться до их причин. Повторяющиеся провалы породили внутренний кризис. Фактически это был кризис самоидентификации, который появился с началом первой интифады и обострился в ходе переговорного процесса в первой половине 1990-х годов. Серьезность ситуации можно было оценить по внутренним армейским исследованиям, в которых говорилось о значительном снижении уровня оперативной готовности к возможной полномасштабной войне, ухудшении функционирования в условиях боя, снижении качества боевой подготовки, падении мотивации к службе. Солдаты чувствовали, что их усилия тщетны, и армия не способна контролировать ситуацию на территориях Западного берега и сектора Газа. Растущее напряжение, удрученность и гнев выплескивались в насилии, переходили в ощущение беспомощности и апатию. Отношения между командирами и подчиненными ухудшались. Командиры переживали внутренний конфликт между лояльностью по отношению к военной системе и необходимостью поддерживать своих солдат, в то время как почти 80% последних считали, что их служба на территориях компрометирует армию. Хотя доля отказников от службы оставалась сравнительно низкой, более 20% солдат срочной службы поддерживали идею об отказе служить на контролируемых территориях.

Кризис в отношениях между армией и гражданским обществом проявился и в увеличении числа судебных дел против солдат и офицеров. Хотя с окончанием интифады волна судебных процессов по поводу сопровождавших ее «актов нарушений» улеглась, по правовой базе операций специальных элитных подразделений на территориях был нанесен серьезный удар. Дискуссия о правомерности их действий, внесшая раскол в израильские вооруженные силы, напоминает об острых периодах в истории колониальных армий прошлого, например, британской армии во время восстания в Кении или французской – в ходе восстания в Алжире. История показывает, что в подобной политической обстановке армии трудно сохранить высокий социальный статус.

Оперативные провалы армии послужили поводом для множества жалоб на ее консерватизм и неумение приспособиться к новой геополитической ситуации. Эти жалобы сопровождались предложениями по изменению ее стратегии, структуры и способов проведения военных операций. Армию критиковали за то, что она оказалась не готова к боевым действиям в изменившейся реальности24. Высказывались опасения, что израильские войска будут снова захвачены врасплох25. Выдвигались самые разные предложения, в том числе и касавшиеся создания командования войск стратегического назначения на случай боевых действий с применением неконвенционального оружия26. Звучала также критика стратегии «войны на истощение» в Южном Ливане27. Предлагалось также наполовину сократить срок военной службы28 и даже превратить израильские вооруженные силы в добровольческую армию.

Армия теряет свою автономию

Многочисленные и многоплановые контакты армии с гражданской частью общества обусловливали ее большое влияние на гражданские институты. Иерусалимский социолог Моше Лиссак отмечал, что это влияние выражается, в частности, в расширении роли армии. Фрагментарность границ между армией и обществом позволила ей распространить свою деятельность на гражданскую сферу и в то же время воспринять от общества гражданскую систему ценностей; таким образом, сформировался социум, о котором можно сказать, что он готов к войне, но не разделяет милитаристские ценности29.

В последние годы в армии происходит обратный процесс: ее участие в гражданской жизни сокращается30. Определенные сферы гражданской и даже военной деятельности армии перешли к гражданским институтам, и ожидается, что эта тенденция сохранится и в дальнейшем. Такое сокращение, особенно сопровождаемое снижением жалования и ухудшением условий службы профессиональных офицеров и влекущее за собой уменьшение военного бюджета (доля последнего в национальном бюджете, составлявшая 20% и более в конце 1980-х годов, снизилась к 1997 году до 16%),31 может способствовать превращению границы между армией и гражданским обществом из «фрагментарной» в «непроницаемую»32 (терминология А. Лукхэма), в результате чего она постепенно утратит свой народный характер.

По мере уменьшения своей роли армия постепенно теряет и свой автономный статус. В последние десятилетия усилилось влияние гражданской сферы на армию, одним из ярких примеров чего служит деятельность судебной власти. Влияние судов на жизнь армии возросло в связи с комплексным характером борьбы с интифадой, в особенности в вопросах, касающихся законности приказов. Дела такого рода против офицеров и солдат исчисляются многими десятками.

Другой признак эрозии оперативной автономии армии – требование лишить ее полномочий по расследованию несчастных случаев во время учений и передать их внешней инстанции. Кризис разразился в 1995 году, когда под давлением родителей потерпевших и вопреки мнению главного военного прокурора юридический советник правительства33 возбудил уголовное дело против офицера, которого обвиняли в безответственных действиях в ходе военной операции в Ливане. Тот факт, что военные решения о ходе боевой операции должны были стать предметом судебного разбирательства, вызвал протест со стороны офицеров высокого ранга в беспрецедентной для Израиля форме. Десятки офицеров сплотились для защиты своего товарища, сформировалось парламентское и общественное лобби, включавшее президента страны [тогда им был Эзер Вейцман], который сам был генералом в отставке. Сторонники обвиняемого заявляли, что возбуждение уголовного дела против офицера за военное решение, принятое им на поле боя, приведет к тому, что в будущем офицеры не смогут использовать свои профессиональные знания в нерегламентированных ситуациях, которые часто бывают в бою34.

Вмешательство родителей солдат является еще одним видимым признаком ослабления военной автономии. Первые такие случаи в 1980-х годах, кстати, армией приветствовались. Возможно, это была попытка получить поддержку от гражданской части общества, особенно важную в связи с нараставшей с разных сторон критикой. Однако телефонные звонки родителей солдат в дома командиров частей, где служили их сыновья, скоро перестали быть предметом шуток и превратились в серьезную проблему, требующую решения. С 1982 по 1994 годы число обращений от родителей в отдел, рассматривающий жалобы солдат, удвоилось. В 1993 году его тогдашний глава генерал-майор в отставке Аарон Дорон писал: «Вовлеченность родителей солдат в дела армии начинает напоминать непрошенное вмешательство. Этот вопрос все чаще поднимается в разговорах с офицерами, большинство из которых говорят об этом с горькой обидой. Возникает ощущение, что участие родителей перестало выполнять позитивную функцию и превратилось в обузу для командиров».

Важно поднять в этой связи и вопрос о военнослужащих, раненых в бою. Неравнодушие общества к солдатским жизням заставило армию усилить меры, направленные на избежание несчастных случаев на учениях. Командование стало уделять повышенное внимание и проблеме сокращения боевых потерь. В ходе Первой ливанской войны и, даже в большей степени, в войне против террора преобладали такие методы ведения боевых действий, которые позволяли минимизировать опасность для жизни солдат.

Ряд исследователей, анализируя ход боевых действий в Первой ливанской войне, пришли к выводу, что слишком большая забота о жизнях солдат резко ограничила боеспособность армии и уменьшила ее шансы на успех в бою. Боевая тактика, имевшая целью сокращение человеческих потерь, которая применялась в 1990-х годах как в ходе небольших акций против отдельных отрядов террористов, так и в крупных операциях в Ливане, предусматривала использование тяжелого огневого прикрытия, прежде всего силами авиации, что позволяло избегать прямого контакта солдат с врагом.

Не рассматривая с профессиональной точки зрения вопрос о том, действительно ли стремление сохранить солдатам жизнь ограничило способность армии решать свои боевые задачи35, следует отметить, что определенные методы ведения боя были приняты скорее под давлением общественности, чем по профессиональным соображениям. Напрашивается сравнение этой политики 1990-х годов с противоположным решением, к которому пришло военное руководство в начале 1950-х. В 1953 году, после того, как части израильской армии в ходе операций возмездия несколько раз отступали, не достигнув своей цели, из-за понесенных потерь, тогдашний начальник Генерального штаба Моше Даян издал приказ, в соответствии с которым каждое подразделение должно продолжать выполнять свою задачу, если потери не достигли половины его личного состава. Это решение было одной из причин повышения оперативной способности элитных частей армии в те годы36.

Тот факт, что в настоящее время армейские командиры беспокоятся о сохранении жизни и здоровья военнослужащих, вызывает всяческое уважение. Ни в коей мере не ставя под сомнение оправданность данного подхода как такового, нельзя не отметить и те сложности, которые неизбежно возникают в связи с ним, включая и вопрос о преобладании гражданских соображений над военными, в том числе, и в ходе ведения боевых действий.

СМИ: «дух критицизма» проникает в сферу безопасности

В 1990-е годы армия подвергалась давлению со стороны различных социальных институтов. Примерами такого давления могут служить высокая вовлеченность в дела армии Ведомства Государственного контролера и усиление критики со стороны университетской профессуры. Средства массовой информации играли в этом процессе ключевую роль. Хотя израильской прессой уже давно взят на вооружение критический, атакующий журналистский стиль и приемы журналистского расследования, однако в том, что касается безопасности, она продолжала выступать как мобилизованная сила37. В течение последнего десятилетия в этой области произошли значимые перемены. Война в Ливане в начале 1980-х и интифада, разразившаяся в конце 1980-х годов, послужили катализаторами перехода от этатистского подхода в журналистике к критическому, а затем и к конфронтационному.

Развитие «духа критицизма», поощряемое средствами массовой информации, приводит к падению доверия общества к институтам государственного управления в целом38. Давление прессы ограничило полномочия военного цензора и ослабило механизмы, с помощью которых армия контролирует средства массовой информации. Кроме того, значительно ослабла самоцензура журналистов, и в их среде укоренилось мнение, что задача масс-медиа – критически описывать деятельность всех органов государственной власти, включая военный истеблишмент.

Обзор статей, посвященных сферам обороны и национальной безопасности, которые были опубликованы в 1994–1995 годах в еженедельных приложениях к двум наиболее тиражным израильским газетам – «Едиот ахронот» и «Маарив»39 – показал, что примерно две трети из них содержали критику армии и военного руководства, и только треть носила позитивный или нейтральный характер. Следует отметить, что в 1960-е и 1970-е годы наблюдалась обратная пропорция, тогда как в 1950-е годы негативных публикаций об армии в израильской прессе практически не было вообще.

Как это ни парадоксально, «дух критицизма» особенно остро проявляется в СМИ во время государственных праздников. Специальные праздничные выпуски и приложения, в которых раньше публиковались интервью с начальником Генерального штаба и генералами и пелись дифирамбы армии, теперь стала переполнять острая и болезненная критика. Понятно, что отказ от неоправданной апологетики является позитивным фактором как для развития СМИ, так и для общества, коммуникативные потребности которого эти СМИ призваны удовлетворять, но армии весьма непросто функционировать в ситуации растущего недоверия со стороны граждан.

Трещина в отношениях между военной и политической властями

В 1990-е годы израильская армия переживала не только кризис самоидентификации и понимания своей роли, но и кризис отношений с политическим руководством. Такого рода кризис уже имел место во время Первой ливанской войны в 1982–1985 годах, однако ни этот кризис, ни интифада не вызвали обострения отношений между армией и политической элитой, несмотря на частые разногласия по стратегическим вопросам (например, когда начальник Генерального штаба Дан Шомрон поддержал решение воздержаться от военных действий во время войны в Персидском заливе, вопреки мнению министра обороны Моше Аренса, считавшего, что израильская армия должна немедленно атаковать базы в Ираке, с которых проводились ракетные обстрелы Израиля). С момента создания государства в отношениях между генералитетом и политиками преобладало согласие, основой которого было общее видение вызовов и угроз в сфере национальной безопасности. Однако с началом переговорного процесса после выборов 1992 года ситуация изменилась. Результатом традиционно существующих в Израиле партнерских отношений военной и гражданской элит и склонности премьер-министра И. Рабина опираться на офицеров в большей степени, чем на сотрудников аппарата правительственных учреждений, стала значительная вовлеченность военнослужащих высокого ранга в дипломатические переговоры. Это породило ряд проблем. Бывали случаи несогласия военных с точкой зрения политиков, причем военные высказывали свое мнение публично. В Кнессете представители правого лагеря подвергали офицеров еще более острой критике, обвиняя их в том, что они участвуют в политической деятельности и при этом опираются в своих суждениях на собственные пристрастия, а не на профессиональные знания.

Во второй половине 1990-х, когда правительство Израиля возглавлял Б. Нетаниягу, между генералитетом и политическим руководством возник открытый конфликт, который по стилю и интенсивности не имел себе равных в предшествующие годы. «Впервые армия рассматривает политическую власть скорее как противника, чем как своего естественного партнера и союзника», – писал Амир Орен40. Снова и снова премьер-министр, члены кабинета и влиятельные члены Кнессета (в частности, тогдашний председатель Комиссии по иностранным делам и обороне Узи Ландау) выражали недоверие начальнику Генерального штаба и офицерам, занимавшим высшие командные посты, обвиняя их в том, что они «находятся в плену ошибочных концепций прошлого правительства». Военные были уязвлены атаками со стороны министров и депутатов, полагая, что политики перекладывают на них ответственность за собственные ошибочные решения41. На самом деле высшее военное командование поддерживало переговорный процесс осторожно и со многими возражениями42. Кроме того, военные были обеспокоены попыткой правительства сократить оборонный бюджет как раз в то время, когда из-за фактического прекращения мирного процесса вероятность вооруженной эскалации возросла.

В Израиле в принципе возможна ситуация, когда офицер, подчиненный начальнику Генерального штаба, уйдя в отставку, может стать министром и, таким образом, занять в служебной иерархии более высокое положение, чем его бывший патрон. В правительстве Б. Нетаниягу пост министра обороны занял Ицхак Мордехай – генерал в отставке, менее чем за два года до этого проигравший Амнону Липкину-Шахаку в конкурентной борьбе за пост начальника Генерального штаба. Став министром обороны, И. Мордехай стал начальником над А. Липкиным-Шахаком, что, очевидно, создало весьма непростую ситуацию для них обоих. Недостаточная кооперация между политическим руководством и высшим командованием (отсутствие регулярных рабочих встреч начальника Генерального штаба с премьер-министром; обвинения, ставшие достоянием гласности и так далее) делала картину еще более мрачной.

Эти трения были вызваны не только личными отношениями и политическими склонностями. Они были обусловлены противоречиями по принципиальным вопросам. Военное руководство считало, что правительство, ставя задачи перед армией, не принимает во внимание профессиональные ограничения, не позволяющие осуществлять данную политику. Глубина этих противоречий раскрылась в ходе беседы между двумя начальниками Генерального штаба (тогдашним и бывшим), которую опубликовала газета «Маарив» в 1997 году. В этой беседе начальник Генерального штаба Амнон Липкин-Шахак и один из его предшественников, в то время – министр сельского хозяйства Рафаэль Эйтан обменялись острыми высказываниями о войне в Ливане:

Р. Эйтан: «Все это [т.е. утверждение о том, что ливанская проблема имеет только политическое решение] может быть интерпретировано как давление военных на политическое руководство. Это выглядит так, как будто военные переложили эту проблему на плечи политиков, сказав Делайте, что хотите, у нас нет решения. Военные не должны говорить подобных вещей».

АЛипкин-Шахак: «Я думаю, что высказывание о том, что военные переложили проблему на плечи политиков, некорректно. Армия, по собственной инициативе или по требованию, представляет политическому руководству реальность такой, какой она ее видит… Долг военных проанализировать ситуацию и дать правительству рекомендации о том, что следует делать в отношении использования военной силы. … В ходе ведения боевых действий в Ливане не наступит момент, когда противник остановится. Это подтверждается фактами, и для военных гораздо лучше сказать об этом политикам. Вспомните, что произошло, когда мы в 1982 году вошли в Бейрут. Война не прекратилась, и мы ушли оттуда. Что же касается интифады, она могла бы продолжаться еще долгие годы. Я задаю вопрос, почему она кончилась. Я думаю, что она продолжалась бы [если бы не политическое соглашение с ООП], увеличивая количество смертей как с нашей, так и с их стороны, и, возможно, стала бы еще более жестокой. Следует понимать, что в партизанской войне и в интифаде армия будет сражаться столько, сколько потребуют политики, но роль политического руководства состоит в том, чтобы достигнуть урегулирования на политическом уровне»43.

Прогнозируя эскалацию напряженности и желая предотвратить обвинения в свой адрес, высшее военное командование решило отступить от принципов, обязывающих государственных чиновников вести споры между собой за закрытыми дверями. Обмен обвинениями в прессе и сплетни в коридорах власти были признаками кризиса доверия и глубокого раскола между армией и главенствующим над ней политическим руководством страны. Ни один военный высокого ранга никогда не отзывался о премьер-министре так, как это сделал генерал-майор Орен Шахор в 1997 году, когда он, будучи вынужден уйти в отставку, выступил «от имени генералов, которые не могут говорить, когда Б. Нетаниягу стреляет им в спину… Это – состояние паранойи и охоты на ведьм [со стороны премьер-министра по отношению к военному руководству]»44. Кризис отношений между военной и политической властями достиг апогея во время предвыборной кампании 1999 года, когда десятки отставных генералов присоединились к оппозиционным партиям и создали новые с единственной целью – свергнуть правительство Б. Нетаниягу, что им и удалось в итоге сделать. В будущем противоречия между военными и политиками могут перерасти в полномасштабный кризис, если военные сочтут, что политическое руководство вынуждает их действовать вопреки их принципам, ставя перед ними задачи, которые они не могут выполнить – либо из-за их неприемлемости для значительной части общества, либо потому, что их выполнение будет стоить многих человеческих жизней и фатально подорвет престиж армии45.

Армия обороны Израиля: от народной армии –
к профессиональной?

За последние годы в Израиле произошли демографические сдвиги, оказавшие весьма заметное влияние на отношения между армией и обществом. С середины 1980-х до середины 1990-х годов количество мужчин в возрасте от 18 лет до 21 года возросло более чем на 25%, а количество резервистов в возрасте от 22 лет до 51 года – почти на 59%. К 2000 году число потенциальных призывников увеличилось еще почти на 20%. Прирост населения, начавшийся с конца 1980-х годов, в значительной степени благодаря прибытию миллионной волны репатриантов из бывшего СССР, привел к ситуации, когда армия уже не нуждается в полном объеме потенциальных кадров. В связи с этим военное руководство начало оценивать различные возможности изменения политики призыва, имеющие целью серьезную реструктуризацию израильских вооруженных сил и их деятельности. К таким возможностям относятся: добровольный призыв в армию, избирательный призыв по определенным критериям, сокращение сроков службы, разная длительность срочной службы в зависимости от нужд армии, изменение количественного соотношения между солдатами срочной службы, офицерским корпусом и резервистами (например, снижение верхнего возрастного предела нахождения в резерве, значительное сокращение срока службы резервистов и т.д.).

Реализация каждого из этих проектов влечет за собой далеко идущие последствия не только в профессиональном военном отношении, но и с социальной точки зрения46. Фактически, большая часть этих предложений нарушают основные идеологические принципы формирования народной армии, превращая израильские вооруженные силы в профессиональную военную структуру. Их осуществление привело бы к революционным последствиям для отношений между армией и обществом. В начале 1980-х годов военные широко обсуждали возможность таких перемен. Руководство Отдела личного состава армии считало их неизбежными47, в то время как большинство высших командиров призывали «не торопится с поспешными реформами».

Понимая огромное национальное значение этого вопроса, военное руководство представило его для обсуждения в Комиссии Кнессета по иностранным делам и обороне и в правительстве48. В 1994 году данный вопрос начал рассматриваться, но никаких радикальных решений принято не было, и год спустя инициатива снова перешла к армии. Была создана комиссия под руководством генерал-майора в отставке Амоса Ярона, в прошлом – начальника Отдела личного состава ЦАХАЛа, которая в ноябре 1996 года представила начальнику Генерального штаба отчет, вывод которого был однозначным: «Армия не должна продолжать дискуссии о том, следует ли ей сочетать выполнение своих задач по защите государства с решением социальных проблем [имеется в виду работа солдат в качестве учителей или в области абсорбции новых репатриантов], армия должна определиться со своей позицией и понять, что это жизненно важно. Долг армии перед народом заключается в том, чтобы сделать его сильнее, это важно и для страны в целом, и для самой армии, это ни в коем случае не «налог», который армия «вынуждена» платить обществу».

Принципиального решения по данному вопросу, однако, принято не было. К середине 1990-х годов численность военнослужащих, «одолженных» армией гражданским ведомствам, среди которых были различные государственные учреждения, включая Службу скорой помощи и Общество охраны окружающей среды, выросло до десятков тысяч.

Следует отметить, что подобный перевод военнослужащих в распоряжение сугубо гражданских структур, равно как и переизбыток солдат в тыловых частях, вызывали противоречивое отношение в обществе: всё громче звучали голоса, утверждавшие, что призвано по повесткам должно быть столько людей, сколько необходимо для поддержании боеготовности государства – и не более того. Многие критиковали ситуацию, при которой на сугубо гражданском рынке труда были заняты многие тысячи людей, не получавших при этом зарплату так как были призваны согласно Закону о всеобщей воинской обязанности (объединенная версия) 1986 г.49

Полагая, что основной источник антагонизма по отношению к армии со стороны гражданского общества – недовольство резервистов, начальник Генерального штаба в мае 1995 года принял решение пойти на значительные уступки по отношению к ним. Для солдат и офицеров боевых частей срок резервистской службы был сокращен приблизительно на 50% по сравнению с серединой 1980-х годов; был снижен и предельный возраст призыва на резервистские сборы. В последующие годы резервисты получили еще ряд послаблений.

Эти перемены не произошли бы, если бы в тот период армия не испытывала сильнейшего давления со стороны гражданской части общества. Был создан форум, состоящий из сотен офицеров-резервистов, которые считали, что существующие условия прохождения военной службы несовместимы с их гражданскими обязанностями. Они требовали от армии и правительства улучшения ситуации, в частности, более справедливого распределения нагрузки (утверждая, и не без оснований, что в то время как небольшая часть населения страны проводит на резервистских сборах по месяцу в году и более, большинство населения вовсе не призывается на резервистские сборы). Они также добивались поощрения офицеров-резервистов различными наградами, как материальными, так и символическими, и изменения отношения к этим наградам в обществе и в армии. В Кнессете в течение нескольких лет действовало парламентское лобби, которое смогло провести в 1997 г. поправку к Закону о всеобщей воинской обязанности (объединенная версия) от 1986 г., предусматривавшую существенное улучшение ее условий прохождения резервистской службы50.

Второй компонент новой кадровой политики армии был связан с проблемой избыточной численности ее личного состава. Было принято решение об «активном введении элементов избирательного призыва и дифференциации сроков службы». Это означало, что принцип всеобщей обязательной службы становится более гибким, предусматривая возможность сокращения числа новобранцев, более значительную дифференциацию сроков службы и увеличение числа солдат, демобилизующихся досрочно. Военное руководство удовлетворило требование религиозных партий освободить от военной службы большее количество студентов религиозных учебных заведений (иешив): если в 1977 году отсрочку (а фактически – освобождение от службы) получали несколько тысяч учащихся иешив (примерно 2,5% от общего числа призывников), то в 1990-х годах – уже более двадцати тысяч (более 7%). Новые репатрианты также получили существенные послабления, а те из них, кто прибывал в Израиль уже достигнув тридцатилетнего возраста, полностью освобождались от службы в армии.

Были повышены и требования к призывникам: молодые люди с проблематичным прошлым, которое могло осложнить их пребывание в рядах вооруженных сил, освобождались от службы. В середине 1990-х годов армия сравнительно легко освобождала от службы тех, кто выражал активное нежелание служить: поскольку в полной мобилизации не было реальной необходимости, ЦАХАЛу было проще отпустить их на все четыре стороны, чем заниматься их перевоспитанием.

Таким образом, израильские вооруженные силы, которые формировались в начале 1950-х годов как всеобщая народная армия, в 1990-х отказались от призыва примерно четверти мужчин, годных для военной службы, из которых 5% на момент призыва проживали за границей, 7% были студентами иешив, 3% получили освобождение по медицинским показаниям, а остальные были освобождены по социальным и иным причинам. Если в прошлом уклонение от службы в армии считалось позорным пятном в глазах общества, то теперь отношение к этим людям изменилось. На это указывает, в частности, тот факт, что во второй половине 1990-х вопрос о том, служил ли соискатель в армии, а если нет, то почему, был исключен из анкет, заполняемых кандидатами на должности в государственных учреждениях.

То, что армия стала более гибкой, выражается не только в политике призыва, но и в той сравнительно большой легкости, с которой ЦАХАЛ готов освободить из своих рядов уже призванных на службу солдат. Если в прошлом главной причиной ранней демобилизации были медицинские проблемы, то в середине 1990-х годов более 8% всех солдат, проходящих срочную службу, были досрочно демобилизованы из-за «неспособности адаптироваться к жизни в армии и выполнять свои обязанности в полном объеме». В конце 1990-х гг. только две трети из общего числа молодых людей, достигших возраста 22 года, отслужили в армии полный трехлетний срок, как это предусмотрено действующим законодательством51. Согласно прогнозам специалистов, в обозримом будущем только половина израильских мужчин и женщин отслужат в армии полный срок52. При таком положении дел израильскую армию лишь с большими оговорками можно по прежнему считать «народной».

Изменение отношения к службе в армии, солдатам и офицерам

На протяжении нескольких десятилетий отношение к службе в армии в Израиле адекватно выражало словосочетание «почетная обязанность». Изменение отношения израильского общества к военной службе красноречиво свидетельствует об изменении восприятия им проблем национальной безопасности и армии. Именно поэтому падение мотивации к военной службе стало популярной темой дискуссий в СМИ в последние годы.

В настоящее время молодые люди призывного возраста все еще осознают необходимость служить в армии в достаточно высокой степени. В ходе исследования, проведенного Отделом психологических исследований ЦАХАЛа в 1994 году, 50% опрошенных сказали, что, если бы служба в армии была добровольной, они пошли бы добровольцами на полный трехлетний срок, 44% заявили о готовности пойти добровольцами на более короткий период, и только 6% выразили нежелание вообще служить в армии. Это соотношение оставалось достаточно стабильным с середины 1980-х годов. (Во время Первой ливанской войны процент не желавших идти в армию был вдвое выше). Мотивация потенциальных призывников к службе в элитных войсках также существенно не снижалась (так, например, в 1996 году количество обратившихся с просьбой зачислить их в эти войска все еще в пять раз превышало потребности данных родов войск в людских ресурсах). Не наблюдалось и существенного снижения числа желающих добровольно пойти на офицерские курсы, благодаря чему армия по-прежнему могла каждый год пополнять офицерский кадровый состав в соответствии со своими потребностями. Тем не менее, в характере мотивации к военной службе произошли серьезные изменения.

Во-первых, у потенциальных призывников снизилась мотивация к службе в боевых частях, особенно в пехотных подразделениях. Согласно отчету начальника Отдела личного состава армии, в 1989 году 64% призывников согласились с тем, что «служба в боевых войсках – долг израильской молодежи», а в 1996 году – только 44%53. Во-вторых, падение мотивации к продолжению службы в армии по окончании обязательного срока наблюдалось и у офицеров. Однако кризис отношений между армией и обществом наиболее ярко проявляется не среди потенциальных призывников или офицеров регулярной армии, а среди резервистов. Именно в этом секторе израильской армии произошла наиболее серьезная трансформация отношения к военной службе по сравнению с началом 1990-х годов. Она выражается как в изменении мотивации, так и в поведении резервистов. Необходимо отметить, что израильские вооруженные силы, особенно сухопутные войска, чрезвычайно зависят от резервистов, которые составляют более 75% всего личного состава армии.

Уже несколько лет в армии наблюдается дефицит резервистов. Логично было бы предположить, что вследствие ежегодного прироста количества новобранцев количество резервистов также должно ежегодно увеличиваться. Однако в действительности происходит его сокращение, причем в темпе, превышающем прирост призывников. Люди уходят из резерва ранее возраста, предусмотренного законом (45 лет для боевых частей, 51 год для тыловых частей), по медицинским, психологическим и иным причинам, или просто увиливают от службы. Одним из последствий этого стало то, что тяготы службы в резерве распределяются не одинаково, и это вызывает гнев тех, кто их несет. Член Кнессета от Партии Труда Раанан Коэн писал в письме премьер-министру Ицхаку Рабину 21 августа 1994 года, что «на 30% резервистов приходится 80% дней резервистской службы». Армия провела исследование, которое установило, что многие резервисты охотно уклонились бы от участия в военных сборах: 50% резервистов в ранге до капитана включительно ответили, что не являлись бы на сборы, если бы у них была такая возможность54. В ходе аналогичного исследования в 1974 году такой ответ давали только 20% опрошенных.

В последние годы эта проблема встала еще более остро в отношении военных операций. Согласно отчету Государственного контролера, опубликованному в мае 1996 года, «усиливается неравенство в распределении служебных обязанностей между резервистами при прохождении ими действительной службы; в боевых частях служба тяжелее, чем в других подразделениях»; кроме того, «становится все труднее осуществлять призыв резервистов на сборы, особенно в тыловых подразделениях». Военный корреспондент газеты «Едиот ахронот» писал 1 мая 1996 года: «Командиры в беседах со служащими Ведомства Государственного контролера отмечали падение мотивации, особенно в отношении участия в операциях в Иудее, Самарии и в секторе Газа. Это происходит в основном потому, что военные видят несправедливое распределение тягот службы, при этом резервисты, уклоняясь от нее, во многих случаях получают на это социальную легитимацию». В 1990-х годах уклонение резервистов от выполнения воинских обязанностей стало широко распространенным явлением. По оценке, опубликованной в октябре 1997 года, из каждых одиннадцати резервистов только двое по первому требованию являлись для прохождения службы55.

Армия решила проблему недостатка в резервистах с помощью того же приема, который она использовала в прошлом по отношению к отказам от службы в армии по идеологическим соображениям. Не желая вступать в конфликт с теми, кто уклонялся от службы, она прибегла к неформальному изменению стратегии. Командиры резервных частей призывали намного больше солдат (в некоторых частях – впятеро больше), чем им было нужно, и таким образом, даже при массовом уклонении от сборов, полностью укомплектовали свои подразделения.

Снижение мотивации резервистов и их уклонение от службы имеют далеко идущие последствия даже в отношении военных решений на стратегическом уровне. По этой причине высшее военное командование решило практически не использовать резервистов в ходе ведения боевых действий в Южном Ливане56. В 1997 году было принято решение сформировать регулярные части для несения службы на контролируемых территориях, по возможности вовлекая в нее меньшее число резервистов, что означало радикальную перемену в концепции деятельности армии57. Однако еще более важным было признание правительством Ицхака Рабина самого факта изменения отношения резервистов к военной службе. В том общественном климате, который сложился в Израиле спустя полвека с момента создания государства, существовала реальная опасность, что далеко не все резервисты явятся к месту службы в случае войны, национальный консенсус в отношении которой отсутствовал58. Представляется, что принимая решение о начале мирного процесса с палестинцами, который неизбежно был сопряжен с болезненными уступками, правительство Израиля брало в расчет и необходимость избежать той войны, которую можно было избежать – в частности, потому, что на ведение подобной войны ЦАХАЛ не смог бы мобилизовать необходимое количество солдат и офицеров.

Изменение социальной базы израильской армии

В израильской социальной системе армия играла чрезвычайно важную роль со времени своего создания. Военная служба была едва ли не «входным билетом» в израильское общество. Социальный статус граждан и общественных групп в большой степени зависел от их вклада в военные действия и в национальную безопасность. В результате изменения отношения общества к армии возникла ситуация, когда служба в армии перестала быть центральным фактором, определяющим гражданскую карьеру. Хотя в настоящее время успешная военная служба все еще выступает средством продвижения в обществе для выходцев из групп с относительно низким социальным статусом, картина в целом резко изменилась.

Изменившийся характер израильского общества и присущий ему в последние годы идеологический плюрализм привели к тому, что значение военной службы уменьшилось. В верхних слоях социума считается вполне нормальным не служить в армии59, и это отношение проявляется и в политической сфере. В Кнессете и правительстве работают люди, никогда не служившие в ЦАХАЛе (религиозные ультраортодоксы, новые репатрианты и другие). Все острее ощущается политическое влияние раввинов, которые воспринимают израильскую армию и систему национальной безопасности как нечто, не имеющее к ним почти никакого отношения.

Мотивация к военной службе и готовность сражаться – решающие факторы, обеспечивающие силу народной армии, каковой являются израильские вооруженные силы60 Изменение отношения к армии, наблюдаемое в той или иной степени в различных социальных группах, является и результатом, и причиной глубоких социальных перемен, охвативших все слои общества. Анализ изменений мотивации показывает, что в то время как в одних группах она резко упала, в других, наоборот, возросла. Так, в 1988 году специалисты из Израильского института военных исследований в Зикрон-Яакове выявили снижение мотивации к военной службе среди учащихся старших классов нерелигиозных городских школ и молодежи, живущей в киббуцах, и при этом ее рост – в среде религиозно-сионистской молодежи (так называемых «вязаных кип»). Аналогичные результаты дали и более поздние исследования61. Падение мотивации произошло в социальных слоях, которые в прошлом были ведущими в израильском обществе. Оно наиболее заметно в киббуцном движении, воспитанники которого были традиционно представлены в армии диспропорционально активно, особенно среди офицерского состава и в элитных частях. И наоборот, отмечается подъем мотивации в социальных группах, которые рассматривались как относительно «периферийные», относящиеся к низшим социально-экономическим слоям, – это восточные евреи, живущие в городах развития, и в еще большей степени религиозно-сионистская молодежь.

Религиозная составляющая является особенно важной. Многие исследования, проведенные в 1980-х и 1990-х годах, выявили серьезный разрыв в плане мотивации и желания служить в армии между религиозной молодежью, посещающей школы национально-религиозного направления, и учащимися обычных школ. Например, исследование, проведенное Яковом Кацем из Бар-Иланского университета, показало, что религиозные учащиеся выражают большее желание, чем нерелигиозные, пойти в армию по окончании учебы (86% против 76%), служить в армии полные три года (81% против 68%), в боевых частях (49% против 34%), в элитных войсках, таких как авиация, разведка, морской десант (14% против 7%), а также продолжить службу офицерами в регулярных войсках (18% против 5%)62.

К концу 1996 года доля религиозных солдат в армии составляла 15%, но в элитных боевых частях – вдвое выше. На некоторых офицерских курсах доля религиозных солдат достигает 40%63. Если в прошлом на курсах летчиков учились в основном представители киббуцного движения и молодые люди из зажиточных семей европейского происхождения, то в июле 1997 года впервые за всю историю израильской авиации число представителей киббуцного движения на этих курсах сравнялось с числом религиозных учащихся (по 11%).

Однако наиболее существенно у различных социальных групп изменился не уровень мотивации к военной службе, а характер этой мотивации. В прошлом она обуславливалась коллективистской системой ценностей, в то время как в настоящее время мотивация к военной службе зачастую базируется на религиозных убеждениях, националистической идеологии, ненависти к арабам и желании отомстить им. Эти тенденции ясно просматриваются у обладающих высокой мотивацией к службе выходцев из групп с низким социально-экономическим статусом, для которых армия является «дорогой наверх». Если эта тенденция усилится, может произойти радикальный перелом в системе ценностей израильского офицерского корпуса, которому, в отличие от других профессиональных армий, никогда не был присущ «милитаристский дух». И суть этого перелома в том, что среди факторов, определяющих мотивацию к военной службе, роль национально-религиозных убеждений и чувства мести существенно увеличится. Эти процессы уже влияют на командирский состав батальонов и бригад, а в ближайшие десятилетия будут оказывать влияние и на состав генерального штаба ЦАХАЛа64.

Заключение

Есть две причины кризиса отношений между армией и обществом в Израиле. Первая из них – несоответствие между старым принципом формирования израильских вооруженных сил как народной армии и новой социальной реальностью, сформировавшейся за десятилетия существования государства. Вторая причина связана с насущными политическими проблемами и дилеммами национальной безопасности Израиля, в первую очередь – с арабо-израильским конфликтом. Несмотря на специфическую ситуацию, в которой находится Израиль, с точки зрения происходящих перемен его вооруженные силы похожи на армии многих других стран. Чарльз Москос, описывая этот процесс, видит в нем трансформации, характерные для перехода от позднемодернистского к постмодернистскому периоду. Он доказывает, что структурные изменения в вооруженных силах – один из аспектов такого перехода65.

В соответствии с этой моделью, в модернистский период, то есть с начала ХХ столетия и до конца Второй мировой войны, вооруженные силы разных стран формировались на основе массовой принудительной военной службы. В поздний модернистский период (1945–1990 годы) они превратились в большие профессиональные армии, а в настоящее время наблюдается переход к малым профессиональным армиям. Стремление уменьшить размеры израильской армии вызывает к жизни предложения об изменении ее структуры, о технологическом усовершенствовании, отмене трехлетнего срока обязательной службы и переходе к профессиональной армии.

До настоящего времени перемены в вооруженных силах встречали довольно значительное сопротивление, так как сохраняется привычная убежденность в том, что израильская армия должна оставаться «народной» и продолжать выполнять различные социальные и гражданские функции. Поэтому вероятность осуществления коренной структурной реформы в направлении профессионализации не очень высока, по крайней мере до тех пор, пока не произойдет кардинальный сдвиг в отношениях Израиля с соседними государствами. Но если новая модель будет принята, то в случае ее постепенной реализации она вызовет фундаментальную перемену в отношениях между армией и обществом. Израильская армия перестанет быть «народной», изменится характер границ между нею и гражданским обществом, возникнет разница между военной и гражданской субкультурами, не говоря уже о том, что гражданский контроль над армией подвергнется значительной трансформации.

В нынешней ситуации можно предположить два вероятных сценария развития, каждый из которых потенциально опасен. В соответствии с первым из них, избирательный набор в армию, вследствие которого различные социальные сектора будут представлены в ней непропорционально, вызовет отчуждение между нею и обществом, и ее восприятие последним как стержня нации, воплощения ее солидарности и единства, будет разрушаться. Увеличение роли политико-идеологического фактора в армии в сочетании с ростом профессионализации и корпоративности будет усиливать ее милитаристский дух и отчуждение от общества. Согласно второму сценарию, различные социальные группы будут представлены в армии в той же пропорции, что и в прошлом, в то время как в гражданском обществе будет доминировать правый («национальный») лагерь. Такая ситуация также может привести к росту противоречий между военным и гражданским секторами, и отношения между армией и главенствующей над ней гражданской властью будут ухудшаться, особенно если офицеры почувствуют, что гражданская власть проводит политику, противоречащую их профессиональным убеждениям. Кроме того, кризис может обостряться из-за противоречий между потребностями национальной безопасности и интересами армии, с одной стороны, и характерными для позднемодернистского периода сугубо гражданскими по своему характеру ориентирами больших групп гражданского общества, с другой. Все эти факторы необходимо принимать в расчет как политикам, так и офицерам, вовлеченным в планирование в сфере национальной безопасности в широком смысле этого понятия.

1 Йорам Пери – профессор политологии и журналистики Тель-Авивского университета, директор Института по изучению СМИ, общества и политики им. Хаима Герцога, в прошлом – главный редактор газеты «Давар» [«Слово»], автор книг Between Battles and Ballots. Israeli Military in Politics (Cambridge, 1983); Generals in the Cabinet Room. How the Military Shapes Israeli Policy (Washington, 2006) и других. Впервые статья была опубликована на иврите в журнале Мегамот [«Течения»], том 39, 4 (1999), стр. 375399. Переработанная версия на англ. языке была опубликована спустя два года: Yoram Peri, «Civil–Military Relations in Israel in Crisis» // Military, State and Society in Israel (New Brunswick: Transaction Publishers, 2001), pp. 107136 (печатается с небольшими уточнениями). Перевела на русский язык Нелли Хеймец.

2 Г. Барзилай, «Государство, общество и национальная безопасность: массовые коммуникации и война», в книге под ред. М. Лиссака и Б. Кней-Паза Израиль накануне 2000 года (Иерусалим: издательство «Магнес Пресс», 1996), стр. 176–195 [на иврите].

3 B. Nueberger, «Peace and the Quality of Israeli Democracy», in T. Hermann and E. Yuchtman-Yaar (eds.), Israeli Society and the Challenge of Transition to Co-Existence (Tel-Aviv: Konard Adenaur Stiftung and the Tami Steinmetz Center For Peace Research, 1997), pp. 122132.

4 C.C. Moskos and J. Burk, «The Postmodern Military», in J. Burk (ed.), The Military in New Times: Adapting Armed Forces to a Turbulent World (Boulder, CO: Westview Press, 1994), pp. 141–162

5 D. Ashkenazy, The Military in the Service of Society (Westport, CT and London: Greenwood Press, 1994). Антоним к термину «демилитаризация» – не «милитаризм», а «милитаризация». Анализ различий между этими понятиями и их релевантность по отношению к израильскому обществу см. в статье: Y. Peri, «The Radical Social Scientists and Israeli Militarism» // Israel Studies, vol. 1, no. 2 (1996), pp. 230266.

6 В качестве двух наиболее выразительных примеров следует упомянуть запрет, наложенный начальником Генерального штаба на широкомасштабное исследование, предпринятое историческим отделом Армии обороны Израиля через два года после начала интифады, а также на ряд других исследований данного кризиса, проводимых Отделом психологических исследований ЦАХАЛа; в результате глава этого отдела был вынужден выйти в отставку.

7 Подробнее см.: Y. Peri, «The Changed Security Discourse in the Israeli Media» in D. Bar-Tal, D. Jacobson and A. Kleiman (ed.), Security Concerns: Insight from the Israeli Experience (Samford, CT: JAI Press, 1999), pp. 215–240.

8 Настоящее исследование основано, помимо прочего, на беседах и интервью с израильскими офицерами, а также на секретных военных документах. Чтобы преодолеть трудности, связанные с обнародованием таких источников, автор приводит материалы прессы. Однако они соответствуют вышеупомянутым документам и интервью.

9 A. Perlmutter, The Military and Politics in Modern Times (New Haven and London: Yale University Press, 1977).

10 См.: D. Horowitz and M. Lissak, Trouble in Utopia: The Overburdened Polity of Israel (Albany: State University of New York Press, 1989).

11 Д. Бар-Таль и Д. Якобсон, Взгляды израильтян на национальную безопасность: психологический анализ (Тель-Авив: Тель-Авивский университет, 1994 [на иврите]).

12 Y. Peri, «Afterwards – Rabin: From Mr. Security to Nobel Peace Prize Winner», in The Rabin Memoirs, Yitzhak Rabin (Berkeley: California University Press, 1996), pp. 239–280; E. Inbar and S. Sandler, «The Changing Israeli Strategic Equation: Towards a Security Regime» // Review of International Studies, no. 21 (1995), pp. 41–59.

13 Об изменениях в отношении израильского общества к этосу национальной безопасности см.: A. Arian, Security Threatened (Cambridge: Cambridge University Press, 1996).

14 Из интервью с Г. Амиром; см. также статью в газете Едиот ахронот, 4 апреля 1997 г. [на иврите]

15 Статья Амира Орена была опубликована в газете Ха’арец [«Страна»], 15 августа 1997 г. [на иврите].

16 См. статью Х. Гури в газете Давар [«Слово»], 5 сентября 1994 г. [на иврите].

17 Так, на выставке в феврале 1997 года экспонировалось произведение «Ты – пушка: образы мужества», высмеивающее подчеркнутую мужественность, которая в израильской культурной традиции была характерна для образа уроженцев страны; в апреле 1996 года в эфир израильского телевидения вышла документальная передача «Ты когда-нибудь стрелял в человека?»; была поставлена пьеса «Туман» о трагедии на военной базе Цеэлим, в которой в весьма неприглядной роли был представлен бывший начальник Генерального штаба ЦАХАЛа [в 19992001 гг. – премьер-министр и министр обороны, в 2007 г. – вновь министр обороны] Эхуд Барак.

18 См., например, газеты Ха’арец и Едиот ахронот от 10 октября 1997 г. [на иврите].

19 Подобные обвинения еще более усилились в дни Второй ливанской войны в июле – августе 2006 г. (прим. научного редактора).

20 Дан Шомрон возглавлял Генеральный штаб в 19871991 гг., Эхуд Барак – в 19911995 гг. См. статью О. Шелаха в газете Маарив, 17 октября 1997 г. [на иврите].

21 Террор, однако, не прекратился и после этого: с момента окончания первой волны интифады в сентябре 1993 г. до начала второй интифады в сентябре 2000 г. в проведенных палестинцами терактах погибли 256 израильтян (прим. научного редактора).

22 См. об этом: Алек Эпштейн, «Провал в Аммане: десять лет спустя» // Международная еврейская газета, №3536, 26 сентября 2007 г., стр. 23 (прим. научного редактора).

23 См. выпуск газеты Аль ха-Шарон на Рош ха-Шана от 1 октября 1997 г. [на иврите] с «черным списком», включающим шестнадцать событий, в том числе несчастные случаи в ходе учений, ранения при военных операциях, чрезвычайно тяжелые уголовные преступления, самоубийства, коррупцию, убийство и даже восстание заключенных в военной тюрьме, произошедшие в 1997 г.

24 См., например, статью О. Шелаха в газете Маарив, 6 декабря 1996 г. [на иврите].

25 Специальное приложение к газете Едиот ахронот, 17 октября 1997 г. [на иврите].

26 Интервью генерал-майора в отставке Ури Симони в газете Маарив, 17 октября 1997 г. [на иврите].

27 Интервью полковника в отставке Ури Дроми в газете Ха’арец, октябрь 1997 г. [на иврите].

28 Интервью генерал-майора в отставке Шломо Газита в газете Ха’арец, 7 ноября 1996 г. [на иврите].

29 См.: Moshe Lissak (ed.), Israeli Society and its Defense Establishment (London: Frank Cass, 1984).

30 См.: S. Cohen, «The Israeli Defence Forces: From a ‘People’s Army’ to a ‘Professional Military’, Causes and Implications» // Armed Forces and Society, vol. 21, no. 2 (1995), pp. 237–254; S. Cohen, «Towards a New Portrait of a (New) Israeli Soldier» // Israel Affairs, no. 3 (1997), pp. 77–117.

31 Израильский военный бюджет продолжал снижаться до конца 1990-х гг., однако с началом второй интифады в сентябре 2000 г. вновь начал расти. В 2007 г. совокупный оборонный бюджет составил 50.2 миллиарда шекелей – 16.9% от бюджета государства (прим. научного редактора).

32 См. обсуждение данной темы в статье М. Лиссака «Особенности взаимоотношений между армией и гражданскими органами власти в Израиле» в первом томе антологии Национальная безопасность и демократия в Израиле, стр. 233258

33 Юридический советник правительства выполняет в Израиле также обязанности верховного руководителя Генеральной прокуратуры.

34 Другая попытка «огражданствления» армии, демонстрирующая степень судебного вмешательства в ее дела, была сделана в июле 1997 года, когда Верховный суд предложил внести поправку в военное законодательство и привести период максимального предварительного заключения под стражу солдат до их первого появления перед судьей в соответствие с периодом предварительного заключения под стражу гражданских лиц (48 часов вместо восьми дней). См. решение Верховного суда по иску 6055/95 Цемах против министра обороны // Собрание постановлений Верховного суда Израиля, том 53 (5), стр. 241 [на иврите]

35 Этой проблеме посвящена статья Зеэва Шиффа в газете Ха’арец, 8 февраля 1995 г. [на иврите].

36 Моше Даян написал об этом в своей автобиографии, опубликованной в 1976 году.

37 См.: Г. Барзилай, «Государство, общество и национальная безопасность: массовые коммуникации и война»; Y. Peri, «The Changed Security Discourse in the Israeli Media».

38 J. N. Cappela and K. H. Jamieson, Spiral of Cynicism (New York: Oxford University Press, 1997).

39 Совокупный еженедельный тираж «Едиот ахронот» и «Маарива» в тот период составлял около миллиона экземпляров; это значит, что по крайней мере одну из них можно было найти почти в каждом израильском доме, где читают газеты.

40 Статья А. Орена в газете Ха’арец, 15 августа 1997 г. [на иврите].

41 Например, после кровопролитных беспорядков, формальным поводом для которых явилось открытие второго выхода из хасмонейского туннеля в Старом городе в Иерусалиме в 1996 году.

42 Так, начальник Генерального штаба Амнон Липкин-Шахак счел, что бывший в 19951996 гг. премьер-министром Шимон Перес выразил готовность на чрезмерно большие уступки на переговорах с Сирией, и резко выразил свое несогласие. Это, в свою очередь, вызвало протест со стороны Ш. Переса.

43 См. полемику в газете Маарив, 1 октября 1997 г. [на иврите].

44 Цит. по статье в газете Едиот ахронот, 15 августа 1997 г. [на иврите].

45 В этой связи уместно вспомнить о «революции гвоздик» в Португалии в 1974 году, когда военные, стремясь положить конец колониальному режиму в Мозамбике, совершили переворот в метрополии. Разумеется, португальский политический строй сильно отличался от того, который существует в Израиле.

46 У каждой из этих возможностей есть свои преимущества и недостатки. Например, сокращение периода срочной службы приведет к сокращению срока профессиональной подготовки, в результате чего солдаты приобретут меньше опыта. Сокращение числа дней активной службы резервистов приведет к снижению уровня военной квалификации. Введение селективного призыва и различий в сроках службы нарушит принцип социального равенства и приведет к проявлениям общественного недовольства.

47 Слова генерал-майора Гидеона Шефера, в то время – начальника Отдела личного состава ЦАХАЛа, процитированы в газете Ха’арец, 11 ноября 1996 г. [на иврите].

48 Интервью с генерал-майором Узи Даяном, бывшим главой Отдела планирования ЦАХАЛа, 1995 г.

49 Закон о всеобщей воинской обязанности был впервые принят в 1949 г.; в 1959 г. была принята новая редакция этого закона, вступившая в силу вместо прежней. В 1986 г. была принята новая исправленная версия этого правового акта, действующая до сих пор (прим. научного консультанта).

50 26 ноября 1996 года состоялась первая встреча представителей форума с членами Комиссии Кнессета по иностранным делам и обороне, на которой резервисты описали плачевную ситуацию «распада системы резервистской службы» (эта информация получена из интервью с бывшим председателем Комиссии Кнессета по иностранным делам и обороне генерал-майором в отставке Ури Ором).

51 По данным, опубликованным газетой Хаарец 11 января 2008 г., в 2007 г. в ЦАХАЛ не призвались 27.7% юношей и 43.7% девушек призывного возраста (прим. научного редактора).

52 Данное мнение принадлежит бывшему начальнику Отдела личного состава ЦАХАЛа генерал-майору Йораму Яиру, проинтервьюированному автором в 1995 г. Показательны также высказывания главы Отдела планирования личного состава бригадного генерала Израиля Эйнхорна, процитированные в газете Едиот ахронот 25 января 1996 г. [на иврите]. В условиях сократившейся длительности службы армия обошла закон о трехгодичном сроке, набирая в добровольческие подразделения тех, кто соглашался на увеличение периода пребывания в армии с условием прохождения курсов военной подготовки или давал обязательство прослужить в регулярной армии дополнительный срок по окончании срочной службы. Таким образом, возникла ситуация, при которой 13% мужчин служили более 36 месяцев, создавая противовес тем 4%, которые служили меньший срок.

53 Данные приведены в газете Едиот ахронот, 23 октября 1996 г. [на иврите]

54 Цит. по статье в газете Ха’арец, 12 сентября 1996 г. [на иврите]

55 Данные приведены в газете Едиот ахронот, 17 октября 1997 г. [на иврите]

56 Эта информация приведена в газете Ха’арец, 1 октября 1997 г. [на иврите]

57 Стремление избегать необходимости формировать оккупационные войска, которое являлось важным принципом деятельности армии на контролируемых территориях с 1967 года, основывалось на соображениях, связанных с отношениями между армией и обществом, независимо от того, насколько оправданным являлся этот принцип с военно-стратегической точки зрения.

58 Даже Ицхак Рабин признавался в том, что опасается такого развития событий.

59 «21-й профиль – уже не позор» // газета Маарив, 3 августа 1996 г. [на иврите].

60 R. Gal, A Portrait of the Israeli Soldier (Westport: Greenwood Press, 1986).

61 О. Майзельс, Р. Галь и Э. Фишоф, Отношение учащихся старших классов к мирному процессу, национальной безопасности и социальным проблемам (Зихрон-Яаков: Израильский институт военных исследований, 1995 [на иврите]).

62 Данные приведены в газете Ха’арец [«Страна»], 12 сентября 1996 г. [на иврите].

63 Данные приведены в газете Едиот ахронот, 14 июля 1995 г. [на иврите].

64 См. статью Нахума Барнеа в газете Едиот ахронот, 30 августа 1996 г. [на иврите].

65 C.C. Moskos and J. Burk, «The Postmodern Military», pp. 141–162