Том второй. Глава IV

Военизированное и гражданское общество в Израиле в начале XXI века1

Ури Бен-Элиэзер

Достижение мира не является исключительно делом государственных лидеров, оно в значительной мере зависит от обычных людей и взаимоотношений между ними. В этой связи уместно задаться вопросом, «созрело» ли израильское общество для мирной жизни, или же силовые варианты решения государственных и региональных проблем до сих пор воспринимаются большинством граждан как легитимные, пусть и в силу вынужденной необходимости. Почти никто не оспаривает того факта, что в последнее десятилетие – а по утверждению некоторых, даже в последние двадцать лет – отношение израильтян к армии и боевым действиям, которые она ведет, претерпевает существенные изменения. На фоне договоренностей, достигнутых Израилем в начале 1990-х годов с рядом арабских стран, а также с палестинцами, предпринимались попытки описывать эти перемены в терминах перехода от атмосферы централистского коллективизма к либеральному индивидуализму2, отличающему гражданское общество, которое даже победоносной войне предпочитает экономическое процветание3. Некоторые исследователи утверждали, что эти изменения затронули и сам ЦАХАЛ, который постепенно превращается из «народной армии», усердно готовящейся к войнам, к армии мирного времени, деятельность которой во многом соответствует принципам, регулирующим работу гражданских структур4. Частично в этих исследованиях проявляется дух «эйфории Осло», которая с началом второй интифады в конце сентября 2000 года не замедлила смениться разочарованием в переговорном процессе, который все чаще стали называть «мирным» в кавычках. Резкие перепады общественного настроения естественным образом сказываются и на общественных науках. Этот факт в еще большей мере диктует необходимость глубокого изучения изменений, происходящих в израильском обществе, в статусе, которым в его глазах наделен ЦАХАЛ, а также в отношении граждан страны к вопросам войны и мира.

В настоящей статье будет продемонстрировано, что в Израиле происходит постепенный отход от коллективистской, государственнической модели «национального государства в военной форме» (nation-state in a uniform), сердцевиной которого являлась армия. Речь идет о модели, которая сформировалась в начале 1950-х годов и сохранялась в практически неизменном виде, по меньшей мере, до Первой ливанской войны (19821985 гг.). В этой перемене можно увидеть свидетельство того, что Израиль находится на пороге новой эпохи, веяния которой ощущаются, впрочем, в разных точках земного шара. Часто – может быть, слишком часто – эту эпоху называют «постмодернистской»5. По утверждениям ряда исследователей, ее отличает понижение статуса национального государства и ослабление мощи армии6. Бытует мнение, согласно которому эти изменения зачастую являются следствием глобализации, с одной стороны, и локальных движений противостояния этому процессу – с другой. Оба этих явления расшатывают организующие принципы, которым национальное государство обязано своей властью7. Не исключено, что описание Э. Гидденса8, согласно которому новую эпоху отличает столкновение двух принципов – космополитизма и фундаментализма, в значительной мере способствует и пониманию израильских реалий. Данные принципы взяты за основу деятельности различными группами, принадлежность к которым наделяет жизнь людей смыслом. Таким образом, эти группы пытаются изменить окружающий мир с помощью «политики идентичности» (identity politics). Это явление свидетельствует о том, что социальная реальность не устойчива; что она служит объектом разнообразных интерпретаций со стороны живущих в ней людей; что общество конструирует ее, таким образом, обозначая границы составляющих его групп; и что в ней формируются различные формы самоидентификации. Многие ученые сосредотачивают свое внимание на существовании в израильском обществе различных линий противостояния, однако, они изучают это явление, главным образом, на материале исследований общественного мнения, которые, по сути своей, освещают лишь узкий сегмент действительности, причем, делают это с точки зрения влияния линий противостояния в обществе на функционирование социума как единой системы9. В рамках этого подхода некоторые авторы анализировали доходящую до антагонизма полемику по поводу политического курса и концепции национальной безопасности10, однако подобное восприятие реальности предполагает, что изучаемые изменения происходят в относительно закрытой и устойчивой социальной системе. Анализ форм идентичности и их политического значения очевидным образом не вписывается в это русло, поскольку он указывает на непрекращающееся социальное конструирование реальности11, сопровождающееся борьбой за то, какой этой реальности быть, а также демонстрирует изменения в образе жизни и мировосприятии различных людей и групп.

В данной статье предпринимается попытка показать, что в Израиле развиваются противоречащие друг другу модели идентичности, в основе которых, среди прочего, лежат две сравнительно новые тенденции: антимилитаризм и неомилитаризм. Таким образом, можно проанализировать формирование двух общественных мировоззрений, соответственно – гражданского и военизированного. Несмотря на то, что у каждого из этих видов идентичности – гражданской и военизированной – свои истоки, они формируются также и посредством взаимного отрицания. Обе они отвергают идеологию, ставящую превыше всего национальное государство, в котором центральную роль играют силовые структуры.

Зарождение и закат идеологии военизированного общества

На протяжении многих лет Израиль представлял собой «национальное государство в военной форме». Речь идет о проекте государственного масштаба, в рамках которого из населения страны формировали нацию, делая это во многом с помощью армии и во имя успешного ведения боевых действий. Истории известны прецеденты, при которых армия превращалась из сравнительно узкой, профессиональной, изолированной от остального социума структуры в крайне широкую организацию. Это, как правило, совершалось ради того, чтобы обеспечить победу на поле битвы с помощью прямого или косвенного вовлечения в нее как можно более широких слоев населения и превращения их в мобилизованное и воюющее общество, объединенное схожим видением национальных интересов. Можно лишь напомнить о зарождении «государства в военной форме» в якобинской Франции, с его знаменитым «народным ополчением» (levee en masse) или о том, как прозванные «немецкими якобинцами» прусские реформаторы копировали французскую модель государственного устройства12.

У этой ситуации было несколько отличительных черт. Во-первых, армия являлась, прежде всего, национальным проектом, источником ее мощи служили не только усовершенствованная структура или внушительный по своей численности личный состав, ставший возможным благодаря всеобщей мобилизации, но также и то, что она олицетворяла дух народа, его стойкость. Показательно, что именно армия воспринималась как символ так называемой «истинной Франции»13. Во-вторых, сложились разнообразные модели взаимодействия армии и общества. Таким образом, возможное разграничение «военного» и «гражданского» оказывалось размытым, и даже само понятие «гражданский» вытеснялось из общепринятого лексикона. Даже если само слово использовалось в речи, это ни в коей мере не свидетельствовало о том антивоенном значении, которое оно приобретало в определенные исторические периоды в ряде стран запада. В то же время, симбиоз армии и общества приводит к тому, что соображения безопасности проникают в большинство сфер жизни и накладывают отпечаток на восприятие действительности – вплоть до того, что они нередко становятся критериями оценки различных социально-политических проблем14. В-третьих, когда речь идет о «нации в военной форме», армия не участвует в партийной политике, поскольку является структурой государственного значения, сила которой объясняется вовлеченностью представителей различных общественных групп и слоев, а также способностью избегать фракционности. Но это не означает, что национальная армия аполитична. Напротив, именно ее способность подняться над секторальной, внутренней политикой наделяет ее влиянием в политике внешней. Таким образом, армейское руководство получает право голоса в обсуждении кардинально важных тем войны и мира, становясь влиятельным игроком в выработке внешней и оборонной политики15. В-четвертых, «нации в униформе» отличает сотрудничество государственных деятелей и военных, которое нередко приводит к тому, что разграничение между этими сферами деятельности становится размытым. Во всяком случае, так происходит на неформальном уровне. Но даже когда граница четко видна, различные элиты действуют, исходя из разделяемого ими всеми видения действительности16. Это положение вещей основывается на предпосылке, согласно которой масштабные региональные проблемы можно решать почти исключительно силовыми методами, задействовав армию. Когда подобная картина мира становится легитимной, укореняется в умах до такой степени, что воспринимается как часть повседневности, когда она начинает доминировать в общественной полемике и когда силовое решение внешнеполитических проблем признается единственно возможным, очевидно, что социум (или, как минимум, отдельные его сегменты) отличает милитаристское сознание. Когда эта картина мира воплощается в решениях, принимаемых на государственном уровне, можно вести речь о милитаристской политике17. В случае «наций в военной форме» такое мировосприятие никогда не остается отличительной чертой элит, оно проникает во все слои общества. Ценности, которые в той или иной мере можно определить как милитаристские, поднимаются на знамена разными группами и организациями, большая часть из которых, так или иначе, связаны с органами государственной власти. К числу таких структур относятся школы, религиозные учреждения, СМИ, молодежные организации, клубы и различные добровольческие объединения и, разумеется, армия, которая систематически прививает зачастую утрированные патриотические ценности десяткам тысяч солдат срочной службы. После демобилизации они распространяют эти ценности среди всех слоев общества.

На протяжении десятилетий Израиль был «национальным государством в военной форме». И проект реализации национальных чаяний, и проект создания вооруженных сил, которые могли бы достойно противостоять любой внешней агрессии, осуществлялись на добровольных началах еще в догосударственный период. Однако, начиная с 1948 года, под эгидой суверенного государства происходил процесс, превративший население, состоявшее, в большинстве своем, из новых репатриантов, не просто в нацию, но в «нацию в военной форме». «Поскольку все зависит от народа, мы обязаны задать себе вопрос: народ ли мы?.... Я отвечаю: у нас еще нет народа… Евреи приезжают из разных стран, и у них нет общего языка», – говорил Давид Бен-Гурион спустя год после провозглашения государственной независимости страны18. С точки зрения первого премьер-министра, именно армия должна была стать той «школой социализации», которая превратит в народ первое поколение жителей воссозданного суверенного Израиля – евреев из разных регионов мира, строивших новое общество на своей древней земле. Государство прилагало усилия, которые должны были гарантировать успешный ход этого процесса, обеспечив взаимосвязь армии и общества во имя создания идентичности «нового еврея»: сильного, не боящегося трудностей, умеющего защитить себя, свой народ и свою страну. Следуя этой линии, руководство страны действовало, исходя из максимально расширенной концепции «национальной безопасности», охватывавшей едва ли не все сферы деятельности общества. «Безопасность, – пояснял Д. Бен-Гурион в 1955 году, – невозможно обеспечить без алии; безопасность подразумевает поселенческую деятельность; установление суверенитета не только на суше, но и в территориальных водах и в воздушном пространстве государства; безопасность – это экономическая независимость; развитие исследовательской деятельности и научная работа, ведущаяся на высочайшем уровне; безопасность – это профессиональная подготовка, отвечающая самым современным требованиям; безопасность – это молодежные движения, члены которых готовы принять участие в решении трудных и опасных задач»19. В середине 1950-х годов руководство страны после долгих споров определило внешнеполитический курс Государства Израиль: ратовавший за умеренно пацифистский подход Моше Шарет был смещен с поста премьер-министра, и тон стал вновь задавать вернувшийся к штурвалу управления Давид Бен-Гурион, действовавший при полной поддержке генералитета. Акции возмездия, а затем и Синайская кампания стали своего рода «экзаменом на зрелость» нового военно-политического курса, и многие считали тогда, несмотря на состоявшееся сразу по окончании войны отступление с Синайского полуострова, что в целом Израиль успешно справился с поставленными задачами20.

«Золотой век» партнерства между армией, обществом и государственной властью наступил сразу после Шестидневной войны. Удивившая многих стремительная победа, обретение новых территорий, зачастую воспринимавшееся как их освобождение, казались многим убедительным доказательством правильности модели «нации в военной форме», требовавшей максимальной отдачи сил во имя коллективистских ценностей и идеалов. Даже Война Судного дня не способствовала изменению этого подхода и не привела к эрозии доминировавшего в обществе восприятия действительности. Более того, война не только укрепила израильтян в уверенности в том, что они – единый народ, объединенный общей судьбой: уроком, извлеченным из недостатков, на которые указала Комиссия под руководством судьи Аграната21, стало усиление боеготовности общества. Его проявлениями стали дальнейшее наращивание мощи армии и установление не только военного, но и гражданского контроля над занятыми в 1967 году территориями, среди прочего – посредством широкомасштабной поселенческой деятельности. Не приходится удивляться, что те годы ознаменовались ростом влияния начальников Генерального штаба ЦАХАЛа (во второй половине 1970-х гг. этот пост последовательно занимали Мота Гур и Рафаэль Эйтан). Заключение мирного договора с Египтом могло оказать значительное влияние на восприятие израильским обществом и политическим руководством страны региональной ситуации, однако, начавшаяся сразу после реализации этого мирного договора Первая ливанская война показала, что колебания маятника истории не столь быстры, как порой хотелось бы22.

Первая ливанская война продемонстрировала, что руководство Израиля обладало необходимой степенью свободы для того, чтобы принимать решения о начале войны и ходе боевых действий. На протяжении десятилетий военное противостояние с враждебным арабским окружением являлось важнейшей осью идентичности израильского еврейского социума. Во многом именно необходимость внутреннего единения в противостоянии внешней угрозе позволяла цементировать солидарность общества, приглушая его внутренние противоречия. Первая ливанская война привела к тому, что привычное самовосприятие народа, стремящегося к миру и воюющего лишь вынужденно, дало трещины. Она породила острую общественную критику, апогеем которой стала демонстрация с участием приблизительно четырехсот тысяч человек, вышедших на улицы в знак протеста против резни, учиненной – при попустительстве сил ЦАХАЛа – ливанскими христианами в лагерях палестинских беженцев Сабра и Шатила. Постепенно сформировалась альтернативная концепция роли ЦАХАЛа и войн, в которых он принимал участие, в жизни социума, а в общественный лексикон проникло понятие «война, которую можно избежать» [ивр. – милхемет брира].

Представляется, что со времени Первой ливанской войны модель «нации в военной форме» дала трещину. Многое свидетельствовало о том, что израильское «мобилизованное общество» уже перестало быть таким, каким оно было прежде. Говоря о внутренних факторах, необходимо упомянуть, в первую очередь, интифаду, вспыхнувшую в 1987 году. Уже в первой половине 1980-х гг., когда ЦАХАЛ находился в Ливане, израильскому обществу открылась горькая истина, получившая в годы первой интифады дополнительное подтверждение: общенациональная армия не в состоянии успешно выполнять полицейские функции. Это объясняется прежде всего тем, что ее личный состав пополняется из различных слоев социума и придерживается противоречащих друг другу политических взглядов. Данная проблема выходит на первый план, когда речь заходит о противостоянии с палестинским гражданским населением, борющимся за создание своего государства, и когда жестокий конфликт с этим населением продиктован целями, которые представляются производной политической линии, чья правильность многим внушает сомнения. Первая интифада ознаменовалась дебатами между солдатами и офицерами (как срочной службы, так и запаса), жесткой рукой подавлявшими беспорядки, и их коллегами, не находившими в себе моральных сил выполнять задачи, про которые даже нельзя было с точностью сказать, являются ли они по своей сути полицейскими или военными. Эти военнослужащие были склонны придерживаться более умеренной линии поведения – примирительной и мягкосердечной23. Вероятнее всего, это разделение на два лагеря произошло под влиянием различных политических воззрений. Более того, отражая типичную для «наций в военной форме» закономерность, эти разногласия распространились на все общество (главную роль в данном процессе сыграли военнослужащие запаса), и, естественно, наложили отпечаток на деятельность армии. Интифада вскрыла не только проблематичные аспекты контроля над территориями с заметно преобладающим арабским населением, но и тот факт, что многие израильтяне выступали за изменение ситуации. Интифада продемонстрировала, что израильское общество раздираемо многочисленными противоречиями и спорами, касающихся вопросов войны и мира.

В числе внешних факторов, приведших к девальвации модели «нации в военной форме», нельзя не упомянуть окончание Холодной войны и распад Советского Союза. Ближний Восток перестал быть одной из арен, на которой две сверхдержавы сражались за мировое господство. Несмотря на то, что ближневосточные конфликты обладают собственной предысторией, и, как следствие, одного лишь окончания Холодной войны недостаточно для их разрешения24, не следует пренебрегать тем фактом, что противостояние сверхдержав обострило региональные междоусобицы, в том числе и в этой части земного шара25. Когда борьба между СССР и США подошла к концу, различные страны региона, замешанные в кровопролитном арабо-израильском конфликте, сумели вписаться в русло происходивших перемен, а некоторые из них, под американским давлением, даже подписали с Израилем мирные соглашения. После первой Войны в Персидском заливе (1991) многим израильтянам стало ясно, до какой степени тенденции в мировой политике определяют, что может произойти в их стране, насколько эти тенденции накладывают ограничения на руководство еврейского государства в принятии жизненно важных решений, таких, как применение или неприменение военной силы. Израиль, обстреливаемый десятками иракских ракет в ситуации, когда он не участвует в Войне в Персидском заливе, и не отвечающий при этом на внешнюю агрессию, дабы не мешать усилиям США по сплочению антисаддамовской коалиции с участием Сирии и Саудовской Аравии – вся эта ситуация не имела прецедентов в израильской истории, вынудив граждан страны под новым углом зрения задумываться над тем, какую роль выполняет ЦАХАЛ, а какие роли он выполнять не может.

Значительные изменения в мировых экономических тенденциях также не прошли бесследно для Израиля. Они тоже способствовали эрозии модели «нации в военной форме». Подписание договора о свободной торговле с США; состоявшееся в 1985 году отступление ЦАХАЛа с большей части территории Ливана; и реализация в середине 1980-х гг. экономической программы тогдашнего министра финансов Ицхака Модаи (1926–1998), результатом которой стало снижение инфляции, достигшей на тот момент немыслимых 400% в год – все эти факторы ознаменовали собой начало драматических перемен в израильском обществе. В хозяйстве страны чем дальше, тем больше доминировали рыночные тенденции, углублялись и расширялись процессы приватизации. Мирные соглашения способствовали росту иностранных инвестиций в израильскую экономику, не говоря уже о том, что в начале 1990-х гг. профсоюзное движение, олицетворявшее коллективистскую идеологию, было вынуждено расстаться с основной частью своей собственности (и, как результат, снизилось его политическое влияние), а массовая иммиграция из СССР/СНГ принесла с собой ценный человеческий капитал. Государство Израиль становилось все менее коллективистским и социально ориентированным, и на месте «нации в военной форме» формировалось гражданское общество, акцентирующее ценности личной свободы, самореализации, конкуренции, качества жизни и экономического процветания.

Другим фактором, сделавшим возможным экономический расцвет, равно как и сопровождавшее его ослабление роли государства, стала интеграция израильской экономики в процессах глобализации. Это понятие подразумевает усиление политического, экономического, военного и культурного взаимодействия между странами и народами, в процессе которого разрушаются разделяющие их барьеры и границы. Влияние глобализации на статус и роль национального государства представляется очевидным: последнее лишается многих рычагов своей силы по мере того, как происходит приватизация, и экономическая система страны открывается для международных интеграционных процессов. Помимо этого, оказывается под вопросом само понятие государственного суверенитета, поскольку глобализация подразумевает, что территориальные границы в значительной мере утрачивают свою релевантность, а способность обеспечить их военную защиту становится гораздо менее важной.

В Израиле одним из проявлений слабости органов государственной власти стал кризис партийной политики. Этот процесс также вписывается в общемировые тенденции, особенно заметные в странах запада и получившие известность как «новая политика». 1980-е годы ознаменовались неспособностью ни одной из ведущих израильских партий добиться убедительной победы на выборах: разница между численностью мандатов, полученных социал-демократической Партией Труда и правоцентристским блоком «Ликуд» в 1981, 1984 и 1988 годах, не превышала трёх. В поисках выхода из этой патовой ситуации «политической ничьей» Партия Труда и «Ликуд» сформировали так называемое «правительство национального единства», просуществовавшее шесть лет (с 1984 по 1990 гг.), однако проблема выбора пути так и не была решена. Чего хочет большинство граждан страны? Склоняется ли оно к идее отказа от контроля над занятыми в 1967 году территориями, исходя из надежды на то, что этот шаг позволит добиться мирного урегулирования конфликта, или же, напротив, восторжествовала идеология неделимой Эрец-Исраэль (Эрец-Исраэль ха’шлема)? Ответ на этот вопрос так и не был дан. Более того, возросло влияние небольших (главным образом – религиозных) партий, получавших значительно большие куски бюджетного пирога, нежели те, которые соответствовали бы их электоральному весу. Кризис достиг своего апогея, когда летом 1990 года вице-премьер и министр финансов Шимон Перес попытался сместить Ицхака Шамира и возглавить правительство. Попытка, вошедшая в историю как «некрасивый трюк», закончилась провалом, однако она имела далеко идущие последствия, которые невозможно было предсказать заранее. Результатом «некрасивого трюка» стало ослабление крупных партий и установление новых электоральных процедур, таких как праймериз (в Партии Труда они впервые прошли в 1992 году, в «Ликуде» – в 1996) и прямые выборы главы правительства всеми гражданами страны (закон об этом был принят в 1992 году, первые подобные выборы состоялись в 1996 году). Партийная политика вызывала у граждан все большее отторжение, выразившееся в лозунге «продажные, мы сыты вами по горло» и переросшее в общественный протест. Главную роль в нем играло движение «Хука леИсраэль» [«Конституцию – Израилю»], а впоследствии, в 1990-е годы – многочисленные общественные организации, отразившие многоликость израильского социума. Эту тенденцию также можно было интерпретировать как всплеск «политики низов» (grassroots politics), ставшей свидетельством меняющегося характера израильского общества26.

Не без влияния деятельности этих организаций многие израильтяне начали перенимать новый образ жизни, проявления которого в Западной Европе социолог Рональд Ингельхарт охарактеризовал как воплощение пост-материалистских ценностей27. Новые общественные организации ставили во главу угла человека, его свободу и права, неприкосновенность личности, гендерную самореализацию и задачи, связанные с охраной природы. Они демонстрировали, что на повестке дня израильского общества, вытесняя привычные темы, появляются все новые вопросы первостепенной важности. Многие стали обращать внимание на стиль и качество жизни, стремясь добиться желаемых результатов с помощью создания общественных движений и участия в акциях протеста, подобно тому, как это происходит в Европе. Помимо этого, возросла важность политики локального уровня. И даже страхи стали другими – к прежним добавились новые, подобные тем, о которых говорил профессор Мюнхенского университета Ульрих Бек, описывая «общество риска»28. Например, появился страх радиоактивного излучения антенн сотовой связи, в некоторых случаях принявший форму массовой истерии. Создается впечатление, будто израильтяне (или, по крайней мере, некоторая их часть) устали от глобальных вопросов войны и мира, предпочтя им узкие общинные рамки и партикуляристские аспекты своей жизни. Это привело к тому, что секторальные тенденции, бывшие столь характерными для Израиля в период, предшествовавший объявлению независимости государства, возродились и стали одной из наиболее заметных черт общественной жизни29.

Интересно отметить, что антиэтатистские и антиколлективистские настроения были свойственны молодым людям, чье личностное становление происходило под очевидным влиянием того, что одни именовали «надеждами Осло», а другие – их «кризисом». Молодежь, принадлежавшая к левому лагерю, видела в возможности достижения мира гарантию своей самореализации, свободы и усиления роли демократических и гражданских ценностей в жизни социума. В то же время, поселенцев, в особенности – молодых людей, переговорный процесс, касавшийся ухода Израиля с тех или иных территорий, поставил перед сложными дилеммами, а разочарование в государственной политике обернулось и в их среде демонстративным индивидуализмом и желанием собственными силами воплотить идею заселения неделимой Эрец-Исраэль30.

Таким образом, в течение нескольких лет стало заметно, что модель «национального государства в военной форме», столпами которого служат сильное государство и лояльное ему мобилизованное общество, во многом утратила свой абсолютный характер. Армия и сама способствовала этим переменам. В период, когда начальником Генерального штаба был Дан Шомрон (в 19871991 гг.), и в еще большей мере – когда эту должность занимал Эхуд Барак (в 19911995 гг.), в ЦАХАЛе происходил процесс, который можно охарактеризовать как сокращение общественной роли и выполняемых функций31. Именно эту тенденцию имел в виду Э. Барак, говоря о «маленькой и умной армии». Сокращение общественной роли выразилось, среди прочего, в реформах, ударивших по различным социальным программам, осуществлявшимся армией и связанным с абсорбцией новоприбывших в страну репатриантов, преподаванием иврита, деятельностью в области культуры, развитием экономической инфраструктуры, а также с различными программами социальной реабилитации. Иными словами, оказались затронуты все те составляющие «нации в военной форме», которые в прошлом обеспечивали связь армии и общества, а также служили инструментом как прямого, так и косвенного «всеобщего призыва» еврейского населения страны32. Пришедшая на смену новая организационная концепция функционирования ЦАХАЛа была призвана не столько сократить армию, исходя из соображений бюджетной экономии, сколько приспособить ее к реалиям изменившегося времени и войнам нового типа – не к масштабным военным действиям, в которых участвуют многочисленные воинские соединения (mass armies), а к вооруженным конфликтам, в которых численность личного состава бойцов по своему значению уступает их профессионализму и выучке.

Выбор, сделанный в пользу профессионализма, а также отказ от многих компонентов, характерных для «нации в военной форме», довольно неожиданным образом способствовали возникновению в Израиле двух групп населения. Например, в начале 1990-х годов, руководствуясь соображениями экономии, ЦАХАЛ предпочитал освобождать многих призывников от воинской повинности. В рамках этого подхода был заметно сокращен призыв многих новоприбывших в страну репатриантов, выходцев из кварталов бедноты, а также девушек. Фактически, не призывались все, кто не хотел служить в армии.

В результате, создалась ситуация, при которой армия, в определенном смысле, предоставила семнадцатилетним подросткам возможность решать, будут ли они служить в армии, и где именно им стоит исполнять воинскую повинность. Армия также рассылала призывникам анкеты, в которых им предлагалось указать свои предпочтения, касавшиеся характера предстоящей военной службы. Таким образом, призыв подвергся своеобразной «приватизации» (или, во всяком случае, создалась иллюзия этого процесса), и была попрана столь важная для «нации в военной форме» «священная» ценность всеобщей вовлеченности в деятельность национальной армии.

В настоящее время можно увидеть, как постепенный закат модели «нации в военной форме» и смещение акцента на развитие гражданского общества привели к усилению общественного значения двух мировоззрений, сформированных в соответствии с взаимоисключающими критериями – военным и гражданским. Также можно наблюдать, как наряду с признаками, свидетельствующими о зарождении в Израиле гражданского общества, развитию которого способствуют проявления антимилитаризма и соответствующий стиль поведения, в Израиле набирает силу также и обратная тенденция формирования военизированного общества, стиль жизни приверженцев которого отличается явными неомилитаристскими характеристиками. Термин «гражданское общество» имеет множество значений, которые в разные исторические периоды варьировались. Смысл, который вкладывается в это понятие в рамках данной статьи, связан с предложенной социологом Норбертом Элиасом картиной развития западного мира. Н. Элиас использует термин «процесс огражданствления» для описания способа, с помощью которого насилие искоренялось из повседневной жизни, из межличностных отношений и было выведено за рамки государства на уровень контактов между различными странами33. Гражданское общество, очевидным образом, является порождением новой эпохи, проявившейся после окончания Холодной войны в протестах против монополии национального государства на организованное насилие, против частого применения такого насилия для достижения политических целей, а также против легитимации, которой государство пытается добиться для оправдания подобных действий. Эти шаги предпринимались с осознанием того факта, что выведение насилия из социума на международный уровень не предотвращает нанесения ущерба обществу и населению в целом. Антимилитаристский подход к действительности сопровождает формирование гражданского общества. Легитимация применения военной силы определяется как «культурный милитаризм». Соответственно, понятие «антимилитаризм» означает протест против силовых решений внешне- или внутриполитических проблем. Понятие «военизированное общество» также подразумевает критику государства (и, разумеется, гражданского общества): в новую эпоху, когда девальвируется его статус и изменяется система взаимоотношений между странами и народами, государство все меньше прибегает к военной силе для достижения политических целей, а его реальный суверенитет – среди прочего, в том, что касается возможности начать войну – сокращается34. С другой стороны, понятие «неомилитаризм» свидетельствует о том, что некоторые общественные группы стремятся возвратить армии ее центральное значение, ратуют за более частое применение организованного насилия ради достижения политических целей («дайте армии победить», как гласил лозунг периода второй интифады) и желают упрочить роль армейских ценностей в жизни государства и социума.

Речь идет о двух мировоззренческих моделях, едва ли часто представленных в социуме строго в изложенной выше форме. Как бы там ни было, их возникновение свидетельствует о том, что в современную эпоху были подвергнуты сомнению устои, на которых в прошлом держалась власть государства. Первый тип обнаруживает стремление к политическим решениям, иными словами – к уступкам и компромиссам, которые предписывает изменившаяся геополитическая реальность. Находясь в сравнительно начальной стадии своего развития, израильское гражданское общество склонно увязывать свои политические взгляды с участием в глобальных процессах, с индивидуалистическим и либеральным подходом к действительности, равно как и с соответствующим ему стилем жизни, а также с плюралистическим, гражданским мировоззрением, принимающим как данность различия между людьми и признающим тот факт, что они находятся под влиянием разных культур. Эти взгляды подразумевают, что в основе государственной политики должны лежать компромиссы и соглашения. К армии это общество относится с подозрением, зачастую переходящим во враждебность. В особенности это проявляется, когда армию пытаются наделить центральной ролью в жизни общества, а также когда речь идет о политическом влиянии генералитета.

Второй тип отличается склонностью воспринимать применение военной силы как предпочтительный способ решения едва ли не любого внешнеполитического или межнационального конфликта. Многие представители военизированного общества убеждены, что войны, которые выпали на долю Израиля, были «священными», а территории, занятые им в 1967 году, должны по праву принадлежать еврейскому государству, так как являются «наследием предков». Другие полагают, что эти земли имеют стратегическую ценность и служат геополитическим ресурсом, укрепляющим позиции Израиля. Они не видят в применении силы или в удержании этих территорий посредством силовых мер какой бы то ни было моральной или политической проблемы. По сути, в качестве альтернативы процессам глобализации, они предлагают замкнутость в партикуляристских рамках. Как бы там ни было, приверженцы подобных взглядов полагают, что следует формировать действительность, руководствуясь одной «правдой» – будь она национальная, религиозная, диктующаяся интересами безопасности или представляющая из себя сочетание нескольких названных выше вариантов. Политика должна служить цели насаждения этой правды, при этом возможность какого бы то ни было торга или компромисса практически не принимается в расчет. В рамках этого подхода армия служит основным инструментом, посредством которого Израиль сохраняет свой национальный характер, свою уникальность и свою доминантную роль в регионе. Отсюда следует, что военная служба не является лишь обязанностью. Она несет в себе статус и престиж, служит олицетворением профессионализма, а зачастую воспринимается и как исполнение сакрального долга.

Две тенденции – к милитаризации и к развитию гражданского общества – парадоксальным образом, связаны друг с другом, пусть и узами трения и конфликта. В некоторой степени, они определяют черты друг друга. Как бы там ни было, обе они, очевидным образом, стали следствием девальвации «единственной» правды, ассоциирующейся с государством и «нацией в военной форме». В данной статье формирование этих тенденций демонстрируется в контексте четырех тем, анализ которых дает обновленное представление об отношении израильтян к армии и войне в современную эпоху. Речь идет о мотивации к призыву в армию и военной службе; о связи между гендерной идентификацией и значением армии в жизни общества и индивида; о роли родителей солдат в вопросах, касающихся армии и выработки политического курса в военной сфере; а также об отношении к гибели солдат и о формах увековечения памяти павших.

Мотивация к призыву в армию и к несению военной службы

Жизнь «нации в военной форме» практически не предусматривает возможность не призваться в армию. Военная служба входила в привычку и воспринималась как обязанность, а также обладала разносторонним символическим значением. Она являлась важным компонентом личности человека, свидетельствовала о том, что он принадлежит к коллективу и разделяет его судьбу. Те, кто стремился избежать призыва в армию, воспринимались как маргиналы. Даже если эти люди пытались придать отказу от воинской службы принципиальное значение и «поднять его на щит», «нации в военной форме» удавалось дать отпор этой тенденции, среди прочего, с помощью стигматизации тех, кто был признан негодным к несению воинской службы (получал перед призывом так называемый «21-й профиль»). Этот профиль выступал своего рода «клеймом позора». От него было нелегко избавиться, а его наличие на долгие годы накладывало отпечаток на повседневную жизнь индивидов. В противоположность этому, «новые времена» принесли с собой две концепции мотивации к призыву и несению военной службы, чьих приверженцев армейский жаргон именует, соответственно, «прожженными вояками» («отравленными передовой») и «уклонистами» («откосившими»).

У каждой группы – свои культовые персонажи. Взять, к примеру, бригадного генерала в отставке Эфи Эйтама (Эфраима Файна): он носит вязаную кипу, излучает грубоватую жесткость боевого офицера; он – человек передовой, «прожженный вояка». Э. Эйтам – не только профессиональный офицер, но еще и солдат идеологии. В одном из своих интервью, еще до своего ухода с военной службы, он сформулировал свои взгляды: выяснилось, что Война Судного дня стала для него поводом для душевного подъема; также стало известно, что, с его точки зрения, солдаты, погибавшие в ходе военных операций в Ливане (речь шла о конце 1990-х годов), умирали с чувством гордости за избранный ими путь35. Выйдя в отставку, Э. Эйтам решил участвовать в партийной политике. По всей видимости, он (подобно ряду своих предшественников – также высокопоставленных офицеров запаса) руководствовался классической милитаристской концепцией, согласно которой политическая деятельность обеспечит ему возможность воплотить в жизнь те ценности, в которые он верил и которые проповедовал, будучи в армии. На его взгляд, политика есть продолжение военной службы другими способами36. Э. Эйтан также входил в так называемый Форум национальной ответственности, который в 2001 году выступил с «Хартией Кинерет», отведя ей – ни много, ни мало – роль символа грядущего народного единения, формула которого исключала арабов-граждан Израиля (никто из их представителей не был приглашен к участию в составлении этого документа), но отводила ЦАХАЛу одну из ведущих ролей в стране37. В январе 2002 года стало известно, что Э. Эйтам выступил инициатором написания документа, озаглавленного «Новая программа Израиля в сфере обороны и государственной политики». В подготовке этой программы должны были принять участие принадлежавшие к правому лагерю высокопоставленные офицеры запаса, а ее основные принципы включали: требование ликвидации Палестинской администрации, возобновление израильского контроля над палестинскими городами на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа, а также изгнание из ПНА ее тогдашнего председателя, Ясира Арафата (1929–2004)38.

Э. Эйтаму можно противопоставить не менее культовую фигуру совершенно другого плана. На одном из своих самых знаменитых снимков певец Авив Гефен сфотографирован обнаженным, а на его теле надпись – «хорошо умереть за самих себя»39. А. Гефен скрывает тот факт, что он не был призван на военную службу по медицинским причинам, связанным с пережитой им в детстве автокатастрофой, и старается создать себе образ человека, отказавшегося служить в армии по идеологическим соображениям. В одном из своих интервью он объясняет: «Я понял, что если я пойду в армию, то не увижу многих других вещей. Большинство людей идут в армию, потому что они растерялись. Армия шлет свои письма [призывные повестки] малым детям [так А. Гефен аттестует шестнадцатилетних и семнадцатилетних подростков]. Она говорит им: Приходите к нам, и они идут. Если бы армия отправляла эти письма, скажем, двадцатидвухлетним, что бы было тогда?»40.

А. Гефен является культовой фигурой зарождающегося гражданского общества. Однажды он призвал молодежь эмигрировать из страны. Затем он пояснил, что сам уезжать не намерен и не собирается убеждать других сделать это, однако, переговорный процесс с арабскими странами и палестинцами находится под угрозой срыва, и как человек, верящий в необходимость мирного разрешения конфликта, он обязан предупредить о надвигающейся опасности41. Высказывания А. Гефена вызвали гневные отклики. Например, тогдашний член Кнессета Узи Ландау, принадлежавший к наиболее радикально настроенным кругам партии «Ликуд», входивший в прошлом в состав правительства Израиля, призвал заклеймить певца позором за то презрение, которое он демонстрирует к службе в рядах ЦАХАЛа. А известный активист правого лагеря, житель Кирьят-Арбы адвокат Эльяким Хаэцни выразился об А. Гефене следующим образом: «Вот вам человек, уклонившийся от военной службы, клоун мира. Стоит ли его превозносить? И какой мотивации [к службе в армии] ждут от молодежи, которая подвергается такому воспитанию?»42Эти отзывы типичны для представителей израильского военизированного общества, для людей, которые выходят на защиту ЦАХАЛа, «святого святых», от тех, кто пытается причинить ему вред.

Разумеется, эти типажи («прожженные вояки» и «уклонисты») встречаются не только среди культовых фигур. Вот типичный пример молодого человека первого типа: на призывной пункт ЦАХАЛа прибыл юноша, житель одной из южных окраин Тель-Авива43. «Только Гивати [элитная военная бригада], – заявляет он, – или я отсюда не сдвинусь». «Ну и не надо», – отвечает ему дежурный офицер. Молодой человек продолжает стоять на своем: «Мой брат служил в Гивати, мой дядя служил в Гивати, и все мои лучшие друзья призвались в Гивати». На офицера этот довод не действует. Согласно документам, которые он держит в руках, молодой человек должен быть призван в боевые части инженерных войск. «Тогда я скажу отцу, чтобы он пришел и поговорил с Вами», – пригрозил подросток. В призывном пункте его словам не придали особого значения. Но спустя несколько часов таки приехал отец – прапорщик с многолетним стажем службы. Он убеждал, кричал, звонил «кому надо». «Мальчик хочет в Гивати, – говорил он, – ну что вы уперлись». В итоге молодого человека отправили-таки служить в «Гивати»44.

Люди, подобные этому юноше, не призываются «при любом раскладе», и уж тем более не идут служить без разбора в любую часть, куда их отправят. Это явление представляет собой следствие происходящей в армии дифференциации, разделяющей считающиеся не слишком престижными тыловые части и окруженные ореолом геройства боевые отряды. Солдаты боевых частей пользуются всевозможными официальными привилегиями, такими как повышенное (хотя все равно крайне низкое) армейское жалование и увеличенное выходное пособие. Они также получают престижное «удостоверение воина» (теудат лохем), наделяющее их различными льготами. Многие молодые люди, в особенности – принадлежащие к секулярным кругам общества, стремятся попасть в боевые части не из соображений вклада в общее дело (именно этим мотивом руководствовались призывники периода «нации в военной форме», добровольно записываясь в элитные боевые части), но воспринимая такую службу как доказательство своей зрелости, мужественности, способности противостоять трудностям, и видя в ней путь к самореализации и успеху – «не бумажки же в армейской канцелярии три года перекладывать!». «Прожженный вояка» является социальным типажом, характерным для новой эпохи. В минувшие времена, добровольно записываясь в элитные подразделения, солдаты боевых частей тем самым воплощали общепринятые установки. В отличие от той ситуации, сегодняшние «отравленные передовой» действуют в соответствии с определенным подходом к действительности, не принимаемым всеми безоговорочно и зачастую содержащим элемент протеста против тех, кто надеется отслужить в армии, руководствуясь принципом «моя хата с краю» или же вообще стремиться избежать призыва в вооруженные силы.

Нередко разделение на «прожженных вояк» и стремящихся «откосить» возникает перед призывом. В последнее десятилетие можно наблюдать, как подготовка к призыву проходит процесс «приватизации», осуществляемой при участии организаций, претендующих на то, чтобы называться гражданскими, и занимающихся подготовкой допризывников к военной службе. Можно увидеть молодых людей, до изнеможения бегающих вдоль берега моря, карабкающихся на горы, прокладывающих путь в ущельях, накачивающих мышцы, развивающих в себе выносливость, стойкость, занятых «военными играми» и впитывающих то, что именуется «боевым наследием». Эта система подготовки к службе в ЦАХАЛе не является государственной. Ее расцвет начался «снизу», из глубин военизированного общества, по его инициативе и при активном участии его представителей. ЦАХАЛ использует это недавно возникшее явление для своих целей, интегрируя его в свою новую политику «сокращения функций»45.

«Уклонисты» также обязаны своим появлением ослаблению «сияния», исходящего от «нации в военной форме». В эпоху де-факто «селективного» призыва, когда до трети и более молодых людей и еще больше девушек вообще не служат в армии, в отношении тех, кто уклоняется от воинской повинности, практически не применяются какие-либо серьезные санкции. Эта политика вызывает недовольство групп, представляющих военизированное общество. Одна из таких групп, Форум резервистов-командующих батальонами и полками, была создана в сентябре 1996 года с целью представлять всех офицеров запаса в ранге подполковника и выше. Члены Форума призвали «думать в терминах службы в запасе», и этот их призыв отчетливо демонстрирует, что речь идет о стремлении сохранить или создать заново особую форму самоидентификации, поставленную под угрозу формирующимся гражданским обществом. Даже если высказываемая ими точка зрения не отражает в полной мере мнение ЦАХАЛа, подобные группы нередко начинают участвовать в определении армейской политики и требуют, чтобы ее действие распространялось на как можно более широкую сферу жизни общества. По словам членов Форума, «думать в терминах службы в запасе» следует на рабочих местах, в образовательных учреждениях, дома и в семье. Один из рабочих документов этой группы затрагивает явление, которые представители Форума именуют «увиливанием» от военной службы. Предложенный руководителями Форума проект подразумевает, среди прочего, ужесточение наказания за самовольную отлучку из военной части и дезертирство, а также изменение попустительского (по мнению авторов документа) подхода к призывникам, получающим освобождение от воинской службы по медицинским причинам (так называемый «21-й профиль»). Но главная мера, которую предлагается ввести, это – наложение гражданских санкций на тех, кто избегает срочной службы или военных сборов. Представители Форума надеются свести счеты с «уклонистами» в самых разнообразных сферах их гражданской жизни и на различных ее уровнях. Однако подобные взгляды нередко отказываются разделять даже кадровые военные46.

Борьба, которую вел Форум, продемонстрировала, что помимо тех, кто готов призваться в армию, не ставя никаких условий, есть и люди, которые вообще в ней не служат. При этом они зачастую не скрывают своего статуса «не призвавшегося» и даже бравируют им. В 1996 году газета «Маарив» решила опубликовать интервью с девятью молодыми людьми – друзьями, начавшими службу в армии годом ранее. За это время шестеро из них успели демобилизоваться, получив освобождение, якобы – по медицинским показаниям. «Армия уже не является наивысшей ценностью», – поясняли они в статье. Эти молодые люди бесконечно далеки от того социального облика, который был характерен для граждан, не служивших или не дослуживших в армии в период расцвета «нации в военной форме». В те времена речь шла о людях с уголовным прошлым, наркоманах, выходцах из неблагополучных семей, ведших маргинальный образ жизни или обладавших чертами личности, делающими их негодными к военной службе. В противоположность этому, герои вышеупомянутой статьи выросли в довольно обеспеченных, образованных семьях; их родители служили в ЦАХАЛе, а сами они закончили среднюю школу, сдали экзамены на аттестат зрелости и без каких-либо угрызений совести и тяжелых внутренних колебаний отправились к армейскому психиатру, изложили ему беспокоящие их реальные или мнимые проблемы и получили освобождение от военной службы47.

Начало 1990-х годов было отмечено значительным снижением мотивации к воинской службе. На протяжении многих лет армия предпочитала закрывать глаза на это явление. Этот подход переменился только в 1996 году, после того, как тогдашний министр обороны Ицхак Мордехай и начальник Генерального штаба армии Амнон Липкин-Шахак посетили центральный призывной пункт ЦАХАЛа и, по их словам, испытали потрясение при встрече с призывникам, которые без особого стеснения, не обращая внимания на направленные на них телекамеры, заявляли им о своем нежелании служить в боевых частях. «У нас нет сил», – объясняли им молодые люди48. ЦАХАЛ обнародовал данные о низкой мотивации призывников, а также создал несколько комиссий, которым было поручено проанализировать это явление. Выяснилось, что приблизительно 30% израильской еврейской молодежи не служат в армии или прекращают службу раньше установленного срока. Были зафиксированы снижение мотивации к службе в боевых частях, а также нежелание проходить офицерские курсы и призываться на военные сборы. Наибольший «спад мотивации» был отмечен в 1995 году, когда только 44% допризывников выразили желание записаться в боевые части. Даже в период первой интифады в 1989 году об этом намерении заявили 64% опрошенных49.

27 октября 1998 года, накануне третьей годовщины со дня убийства Ицхака Рабина, А. Липкин-Шахак вновь высказал тревогу в отношении снижения мотивации к призыву в армию. На церемонии поминовения убитого премьер-министра тогдашний начальник Генерального штаба, среди прочего, подчеркнул: «Поляризация, секторальные тенденции, равнодушие, оппортунизм и готовность к манипуляциям проложили себе путь в самое сердце нашего общества, и там нашли себе боксерскую грушу, по которой можно наносить удары… Насколько далеки мы от тех дней, когда униформа ЦАХАЛа была источником гордости и причиной для уважения!» Речь начальника Генерального штаба была с воодушевлением встречена многими, в особенности – бывшими военными и отставными сотрудниками силовых структур50. Но она была произнесена в эпоху углубления общественной полемики. Начальник Генерального штаба и сам признал это, обратившись к широким кругам израильского общества и упрекнув их в гедонизме и готовности изменить основополагающим ценностям коллектива. Неудивительно, что его слова были встречены не только с одобрением, но и с критикой. Некоторые открыто утверждали, что «государство не может долгие годы опираться на силу меча, кроить большую часть бюджета, руководствуясь соображениями обороны, и жить в условиях постоянно нарастающего напряжения, вызванного угрозой безопасности страны… Нормальным государством может считаться то, в котором армия выполняет лишь функции, необходимые для обеспечения его защиты»51. Похожую интонацию избрал подполковник запаса Давид (Дуги) Исраэль, в прошлом – военный летчик: «Может быть, нас уже достаточно убивали… Я говорю, что мотивация должна быть избирательной… Я не хочу жить с мечом в руках… Я скажу вам, кто именно пойдет до конца – и мы уже видим в стране это явление: до конца пойдут те, кто уверен в необходимости подхода, ставящего жизнь с мечом в руках во главу угла»52. Разумеется, он имел в виду тех, кого мы назвали выше «прожженными вояками». Не приходится сомневаться, что для него не осталось незамеченным и существование другой категории – тех, кто предпочел бы политику компромиссов во имя попыток мирного урегулирования, и кто трансформирует эти взгляды в определенный вид отношения к армии и военной службе.

Опасаясь, что уклонение от призыва и пренебрежительное отношение к армии охватит широкие слои населения, ЦАХАЛ прилагал усилия к тому, чтобы противостоять снижению мотивации к военной службе. Но очень скоро его офицерам стало ясно, что колесо истории уже не повернешь вспять, и что Израиль не вернется в эпоху, когда мобилизованное общество поголовно участвовало в укреплении военной мощи страны. В сложившейся ситуации ЦАХАЛ начал ориентироваться на «селективный» призыв и даже поощрял «дифференцированную» мотивацию. Он уже не стремился разжечь во всех без исключения боевой пыл, подобно тому, как это происходило в 1950-е – 1960-е годы, а поощрял «отравленных передовой» и оставлял в покое «уклонистов». «Приходите изведать танк», – гласила листовка, призванная убедить израильских подростков провести несколько летних дней на базе бронетанковых войск. Текст сопровождался фотографией: по насыпи мчится танк, а на нем – молодые танкисты в мачоистских позах. На другой листовке можно увидеть стреляющего юношу, рядом с ним – улыбающаяся девушка. Подпись под фотографией гласила: «Это классно, парень. И еще до призыва». Параллельно с этим ЦАХАЛ организовал для подростков учебные лагеря, в которых поддерживалась атмосфера боевых частей. В программу входили: стрельба из танка, прицельная стрельба из снайперских винтовок, обучение различным техникам рукопашного боя, ночевка в палатках, рекогносцировка и так далее53. Действуя подобным образом, ЦАХАЛ внес ощутимый вклад в формирование военизированного общества, не затронув при этом общества гражданского.

В социуме, сердцевиной которого на протяжении многих лет являлась армия, вопросы мотивации к военной службе не остались лишь делом допризывников и офицеров, ответственных за распределение кадров. Во второй половине 1990-х годов эти вопросы стали касаться всего общества. Эта тенденция проявилась вследствие происшествия, главным действующим лицом которого был израильский военнослужащий запаса по фамилии Меири, в конце 1994 года по ошибке заехавший на машине в центр населенного палестинскими арабами города Рамалла и подвергшийся нападению толпы, насчитывавшей несколько сот человек. Несмотря на то, что солдат был вооружен, он не стал открывать огонь, а спустя считанные минуты палестинские молодчики отобрали у него оружие. Меири был ранен и истекал кровью. К счастью, его смогли спасти подоспевшие израильские пограничники. Весь этот кошмар был заснят на видеопленку, продемонстрированную различными телеканалами. В своей оценке поведения солдата израильтяне разделились на два лагеря: одни полагали, что Меири следует считать героем, другие, что – трусом. Подобно депутату Кнессета Яэль Даян, некоторые считали, что в создавшихся условиях солдат должен был руководствоваться одним единственным соображением – борьбой за выживание. Утверждалось, что он оказался в центре Рамаллы случайно, а не был отправлен туда для выполнения какого либо задания. Однако бригадный генерал запаса, тогдашний министр строительства Биньямин Бен-Элиэзер (позднее он стал министром обороны) дал оценку этому событию, исходя из совершенно других критериев, заявив: «От вооруженного солдата, оказавшегося лицом к лицу с варварами, следует ожидать, что он применит оружие. Применение оружия – залог нашей силы, оно служит острасткой для врага. Некоторые из моих хороших друзей отказали бы от дома человеку, поступившему подобным образом… В такой ситуации я ожидаю от солдата, чтобы он вышел из машины и начал бы стрелять во все стороны. Я гарантирую, что нападавшие разбежались бы как мыши»54. Газета «Маарив» выступила с двумя противоположными точками зрения на вышеупомянутое событие. Печатные СМИ в Израиле вообще склонны по любому поводу представлять мнения «за» и мнения «против», даже когда особых разногласий не наблюдается, однако, в этом случае возникшие споры стали отражением реально усиливавшейся в обществе поляризации: одна редакционная статья была написана журналистом Роном Майбергом, утверждавшим, что «в условиях нашей жестокой действительности это странное самообладание привело нас в замешательство. Многие люди, которых нельзя назвать недостойными, хотели бы, чтобы Меири начал палить из автомата во все стороны. Тот факт, что вместо этого он прикрыл голову руками и надеялся на лучшее, не превращает его в труса… Он доказал, что человек, который в силах не нажать на курок – тоже достойный израильтянин»55. Эта статья очевидным образом акцентировала попытку формирования идентичности «нового израильтянина». Другая статья принадлежала перу Меира Узиэля – сатирика, придерживавшегося правых взглядов. Он писал: «Мы вызубрили выражения ой, вэй! и горе мне! [слова Меири, когда он подвергся нападению], потому что именно они наилучшим образом соответствуют нашему состоянию. Мы будем слышать все чаще о том, как евреи, над которыми учиняют расправу, молят о пощаде и кричат горе нам!. Потому что горе это, по сути дела, – политика нашего правительства… И не вздумайте предать солдата суду! Он лишь воспроизвел то, что наблюдал на протяжении более чем двух лет»56.

Тем, что Меири «наблюдал» на протяжении более чем двух лет, были соглашения Осло. Их подписание не только послужило своеобразным катализатором для формирующегося гражданского мировоззрения, но и дало толчок к дальнейшему развитию военизированного общества, чьи представители видели в происходивших событиях предостережение перед лицом грядущих испытаний. Высказывание сатирика позволяет различить еще один любопытный фактор: страхи и тревоги служат источником легитимации военизированного общества, которое пытается оправдать жизнь в состоянии повышенной боевой готовности, создавая Израилю образ жертвы, слабого и преследуемого государства, до сих пор не оправившегося от ужасов Холокоста.

Эти противоположные подходы к действительности приняли форму коллективной деятельности. В ходе Первой ливанской войны в 19821985 гг. возникли боровшиеся за мир движения, которые бросали вызов склонности израильтян автоматически признавать легитимными военные решения государственных проблем. Однако, судя по всему, поворотным моментом в этой борьбе суждено было стать начавшейся в конце 1987 года интифаде. В тот период миротворческие движения отказались принять как должное идею, согласно которой именно государство или возглавляющие его элиты должны определять политику страны в сферах безопасности и внешней политики, а рядовым гражданам остается лишь безоговорочно следовать их решениям. Приобрела известность в широких кругах общества и достигла неоспоримых успехов организация «Четыре матери», в конце 1990-х годов требовавшая полного вывода израильских войск с ливанской территории [24 мая 2000 года все израильские подразделения были и в самом деле выведены с территории Ливана]. В качестве другого примера можно привести организацию, чья деятельность контрастирует с превалирующими в обществе настроениями. Речь идет о ратующем за мир движении «Профиль хадаш» [«Новый профиль»], которое видит свою задачу в содействии трансформации израильского общества из милитаризованного в гражданское. Один из ее наиболее типичных лозунгов гласит: «Гражданская жизнь – это круто»57. Однако с критикой в адрес армии и правительства выступали не только миротворческие движения. Неожиданным образом, свое недовольство ими высказали и представители правого лагеря.

Едва ли не сакральное отношение поселенцев к воинской службе во имя защиты Эрец-Исраэль уходит своими корнями в учение одного из духовных отцов этого движения рава Цви Иехуды Кука, который, среди прочего, писал: «Война – трагедия для человека. Однако для нации она трагедией не является. С национальной точки зрения, война – это повеление, которое следует принять к исполнению. Это – часть уклада жизни нации. На сегодняшний день война является нормой… Овладение страной – это выполнение заповеди… И до конца дней у нас не будет другого выхода, кроме как действовать с помощью наших солдат и нашей армии». Рав Ц.И. Кук также имел обыкновение связывать следование религиозным заповедям с верностью идеалам воинской доблести, фактически, воспринимая «гражданский милитаризм» в положительном ключе58. Данный подход был изначально близок поселенцам, однако, по всей видимости, первая интифада и последовавшие за ней соглашения Осло дали импульс к развитию нового феномена. Если раньше следование «силовому» пути зачастую воспринималось как вынужденное («милитаризм от безвыходности»), причем под подобным углом зрения виделась едва ли не вся государственная политика в сфере обороны, то в 1990-е годы «силовой» путь, для тех, кто хотел ему следовать, уже в немалой степени был осознанным выбором, причем сопровождавшимся прямыми нападками на государство и его руководство, которые, по мнению большинства представителей религиозно-сионистского поселенческого лагеря, придерживались неадекватной политики чрезмерных компромиссов. Печатный орган поселенческого движения – журнал «Некуда» [«Точка» – ивр.] – в 1990-е годы изобиловал материалами подобного рода. Особенно гневную реакцию его авторов вызвали высказывания некоторых высокопоставленных офицеров ЦАХАЛа, полагавших, что восстание палестинцев может быть преодолено только посредством переговорного процесса. В частности, Адиэль Минц писал: «Армия всегда предпочитает военное решение проблемы. Армия, у которой нет четкого настроя на борьбу с врагом, которая считает врага партнером, не сможет воевать с ним, когда получит такой приказ»59. Эту тему затронул и Эльяким Хаэцни, в тот период ратовавший за гражданское неповиновение соглашениям Осло и подготовку к «большой войне». Свое отношение к проблеме мотивации призывников он сформулировал следующим образом: «Кто виноват в снижении мотивации?... Переговорный процесс… – эта чудодейственная формула избавления от интифады, а также от войны в Ливане… Эта политическая демагогия распространялась в ЦАХАЛе на правах догмы, и именно она стала причиной паралича и нежелания сражаться. Ею пичкают всех без исключения солдат, – утверждал Э. Хаэцни. – Вся система воспитания ЦАХАЛа задействована для внедрения этой догмы в умы»60. Таким образом, радикально настроенные лидеры поселенческого лагеря и их сторонники связали снижение мотивации к военной службе с переговорным процессом, со следованием по пути компромиссов, с пост-материалистскими тенденциями и с формирующейся в Израиле новой гражданской идентичностью. С похожей оценкой ситуации выступил генерал запаса, тогдашний депутат Кнессета Рехаваам Зеэви (1926–2001)61: «Причины [снижения мотивации] следует искать в кризисе воплощения сионистского замысла; в идеологии пост-сионизма, которой придерживаются израильские левые; в слепой вере в мирный процесс; в отдалении израильского общества от еврейской философии и традиций, а также от веры отцов-основателей государства в правое дело; в подмене привития ценностей воспитанием потребительства»62.

Эти высказывания свидетельствуют о формировании неомилитаристской идентичности, по своим характеристикам отличающейся от мировоззрения «нации в военной форме». Вследствие усиливающегося влияния поселенцев и религиозных сионистов не только в политической жизни страны, но и в ее вооруженных силах, их роль в общественной жизни оказалась достаточно противоречивой. Критика действий ЦАХАЛа представителями этих кругов не отменяла того факта, что интеграция их представителей в армейские структуры становилась все более и более заметной, в том числе, и в высших эшелонах командования63. Раввины поселенческого движения культивировали в молодежи стремление стать отличными солдатами, призваться в боевые части, настаивать на зачислении в элитные подразделения, пройти офицерские курсы и даже избрать военную карьеру. Поселенческая система религиозного образования также стремилась развить в своих учениках высокую мотивацию к военной службе и подготовить их к выполнению сопряженных с ней задач. В 1940-е 1960-е годы похожую преданность идеалам демонстрировали уроженцы киббуцев. Сегодня эту функцию выполняют поселенцы и их сторонники, носящие вязаные кипы и ратующие за установление неоспоримого израильского суверенитета на Западном берегу реки Иордан. И все-таки между этими группами есть различие: в «национальном государстве в военной форме», признающем лишь одну единственную правду, молодые киббуцники, готовые пренебречь всеми благами ради военной службы во имя страны и общества, воспринимались как «первопроходцы». Их доблесть и готовность к самопожертвованию служили символами разделяемой всеми системы ценностей. В сегодняшних условиях отсутствия в израильском обществе внутреннего единства воинские достижения религиозных сионистов несут в себе несколько другой смысл: всё большую роль в боевых частях и в офицерском корпусе играют люди, чье мировоззрение по ключевым вопросам внешней и оборонной политики принципиально отличается от курса, которым следует руководство страны, вне зависимости от партийной принадлежности последнего. Таким образом, высокая мотивация к службе в армии потеряла свою неразрывную связь с доверием к органам государственной власти и их политическому курсу.

Подобно тому, как антивоенное гражданское общество развивается благодаря деятельности миротворческих движений, военизированное общество также формируется с помощью структур, созданных по инициативе «снизу». Интересным примером одной из таких структур являются курсы подготовки к службе в вооруженных силах, предназначенные для допризывников, о чем говорилось выше. Этот пример свидетельствует о секторальной социализации, происходящей в рамках добровольной организованной деятельности. Это – своего рода гражданские военизированные формирования, в чьих рядах развивают или поддерживают некий вид идентичности, который следует описывать в терминах священной войны, земли праотцев, а также очевидных мотивов, характерных для противопоставления «нас» «им». Фактом своего существования подобные курсы обязаны «приватизации» призыва и организации подготовки к нему. Этот процесс характерен для нынешней эпохи и развивающегося в ней неомилитаристского феномена – создания структуры, которую сложно представить себе в эпоху «нации в военной форме». Первая подобная структура была основана в 1988 году, в 2001 году их было уже девять. Большинство таких курсов функционируют в рамках тех или иных религиозных организаций. Все эти курсы вместе взятые заканчивают примерно 800 воспитанников в год, и около 30% из них затем становятся офицерами64. Что касается нерелигиозных курсов подготовки к призыву, то одна из таких организаций, «Светский колледж», в отсутствие бюджета и организационной поддержки рассчитывала, что один из киббуцев предоставит ей свои помещения для проживания воспитанников. Однако ни один киббуц не согласился сделать это бесплатно. Оказавшись в безвыходном положении, колледж принял предложение председателя совета поселений Иудеи и Самарии и разместился в религиозном поселении Нили65. Таким образом, подросткам был преподан захватывающий урок на тему секторального характера израильского общества. Выводы из этого урока оказались в силе и тогда, когда руководство курсов обратилось к преподавателям факультета философии Тель-Авивского университета с предложением принять участие в проекте. «Я не езжу в поселения за зеленой чертой [так принято называть пограничную линию, существовавшую с 1949 года до начала Шестидневной войны], – заявила одна из преподавателей, доктор Анат Билецки, и добавила: Я также не в восторге от курсов по подготовке к призыву и не считаю необходимым воспитывать детей в духе армейских ценностей. Но в тот момент, когда они пересекли зеленую черту, говорить стало вообще не о чем»66.

Развитие принципиально разных систем ценностей свидетельствует об ослаблении организующей роли национального государства: ведь, по сути, и неомилитаристские, и антимилитаристские тенденции формируются посредством отрицания «одной единственной правды», к которой государство приобщало своих граждан в прошлом. Одним из интересных проявлений этого процесса стали обусловленные морально-политическими соображениями отказы от несения воинской службы, примеры которым встречались как в левом, так и в правом лагере. В эпоху «нации в военной форме» служба в армии воспринималась не только как неформальный критерий «достойной гражданственности», но и как ультимативное проявление израильской идентичности. Теперь же отказ от воинской службы стал ярким способом демонстрации идентичности «другого» израильтянина, а точнее – двух видов «других» израильтян. И в этом случае решающую роль в происходящем играют солдаты и офицеры запаса, составляющие 65% боевых частей и являющиеся важным кадровым ресурсом армии. Середина и вторая половина 1990-х годов были отмечены значительным снижением мотивации к военной службе, что дало некоторым исследователям повод говорить о кризисе взаимоотношений между армией и резервистами67. В обществе, в котором солдатам и офицерам срочной и сверхсрочной службы запрещено публично озвучивать свои политические и ценностные воззрения, именно резервистам выпадает роль выразителей различных общественных настроений. В особенности это проявляется в обществе, в котором нет согласия в отношении основных принципов внешней и оборонной политики. В период реализации соглашений Осло некоторые военнослужащие, принадлежавшие к религиозно-сионистскому поселенческому лагерю, в знак протеста против «капитулянтской», по их мнению, политики правительства отказывались проходить военные сборы и, в результате, иногда оказывались в тюрьме. Так произошло, например, с капитаном запаса Моти Карпелем, отказавшемся проходить военные сборы, поскольку, по его словам, он был не готов сотрудничать с режимом, ставящем своей целью изгнание евреев с их земли68. С другой стороны, в 1990-е годы достигла апогея численность различных групп левоориентированных «отказников» от службы, обвинявших армию в том, что ее экспансионистские действия препятствуют достижению взаимоприемлемого мирного урегулирования, отбрасывая Израиль назад в «эпоху войны» тогда, когда на пороге уже стоит «эпоха мира»69. На фоне событий второй интифады (она вспыхнула в конце сентября 2000 года) создавалось впечатление, будто израильское общество снова сплотилось вокруг своей армии, однако, полтора года спустя общественный протест возобновился. В январе 2002 года пятеро солдат и офицеров-резервистов, служивших в боевых частях, подписали петицию, в которой заявили, что более не намерены участвовать в военных действиях за пределами «зеленой черты». «За оккупацию приходится расплачиваться эрозией морального облика ЦАХАЛа, что, в свою очередь, оказывает негативное влияние на всё израильское общество», – утверждали они70. Петиция вызвала довольно широкий резонанс в армии, а некоторые из подписавших ее офицеров были отстранены от командования своими резервистскими подразделениями. Резко отозвался о ней и начальник Генерального штаба ЦАХАЛа. Не заставила себя ждать и противоречивая общественная реакция: в пятничном выпуске газеты «Ха’арец» [«Страна»] за 1 февраля 2002 года были опубликованы два объявления, каждое – за подписями около сотни офицеров и солдат боевых частей запаса. В одном из них шла речь о «священном праве служить Отечеству» и осуждались отказ от несения воинской повинности, а также определение операций ЦАХАЛа как противоречащих моральным принципам. Второе объявление, обращенное к «отказывающимся служить и уклоняющимся от призыва», гласило, что солдаты и офицеры запаса «прочли с изумлением и, главное, со стыдом» петицию и заявляют, что они со всей строгостью относятся к уклонению от службы в рядах ЦАХАЛа, в особенности, когда подобные действия имеют политический подтекст71.

Гендерная идентичность и воинский дух

В период Первой ливанской войны армия и война едва ли не впервые в израильской истории воспринимались как отчетливо мужской проект и, соответственно, сопротивление войне обладало ярко выраженной гендерной характеристикой. В результате, впервые в израильской истории, возникли женские миротворческие организации. Эта новая тенденция проявилась в движении, выбравшем себе название «Хорим негед штика» [«Родители против молчания»], которое объединяло, главным образом, матерей, с 1983 года всеми силами продвигавших идею вывода ЦАХАЛа с территории Ливана. В интервью с Шошаной Шмуэли, одной из основательниц и активисток движения, нашел свое выражение новый подход, с которым прежде в Израиле никто не сталкивался. Когда Ш. Шмуэли спросили, что она думает об утверждении, будто движения протеста влияют на мотивацию подростков посвятить все свои силы военной службе, она ответила: «В этом вопросе мы совершенно не считаем себя виноватыми. Именно эта война породила явление, о котором Вы говорите. Единственное существенное достижение Родителей против молчания заключается в заполнении этой щели, разрыва между тылом и передовой. Между теми, кто создал новые нормы, и бойцами. Они знают, что кто-то борется,… что эта война закончится». Эти слова стали выражением подхода, противоположного тому, что был свойственен национальному «государству в военной форме». В тот период единение армии и гражданского общества происходило ради победы в войне за само существование Израиля. Теперь же, казалось бы, то же самое единение служило другой цели – предотвращения войны. «Прошли те времена, – высказала свое мнение Ш. Шмуэли о глубоких переменах, проходящих в израильском общественном сознании, – когда на поле брани шли с песней, подобно тому, как это происходило в годы Первой мировой войны»72.

По всей видимости, Ш. Шмуэли опередила свое время. Возникший в тот период феномен миротворческих движений, состоящих преимущественно из женщин, заявил о себе вновь в период первой интифады. Организация «Нашим бе’шахор» [«Женщины в черном»] была создана в январе 1988 года. Ее представительницы еженедельно выходили на центральные перекрестки израильских городов. Они не только протестовали против израильского контроля над палестинским населением Западного берега и сектора Газа, но и считали свою деятельность фундаментом, на котором сформируется альтернативная политическая культура – феминистская, стремящаяся к достижению мира, и противостоящая патриархальным, милитаристским, «силовым» общественным проявлениям. «Женщины в черном» отрицали центральную роль армии в израильской политической жизни и отвергали идеальный образ израильтянина как мужчины-воина. Похожим образом, движение «Арба имаот» [«Четыре матери»], созданное во второй половине 1990-х годов с целью ускорить выход сил ЦАХАЛа из Южного Ливана, подвергало сомнению типичную для периода «нации в военной форме» идею, будто все войны, которые ведет Израиль, оправданны, а контроль над спорными территориями обеспечивает безопасность страны и служит козырем в ее будущих переговорах с палестинцами и соседними арабскими государствами. Движение также старалось убедить своих сограждан в том, что они не должны безоговорочно принимать решения генералитета, безгранично доверяя его суждениям по вопросам, касающимся армии и обеспечения безопасности. И уж тем более следовало отвергать идею, согласно которой женщины не вправе высказываться на оборонные темы, поскольку они не обладают адекватным опытом боевых действий.

Отказываясь примириться с доминировавшей в прошлом концепцией, женщины бросали вызов милитаристскому мировоззрению, предполагавшему, что война – это проект, задача, которая стояла, стоит и, так или иначе, будет стоять на повестке дня; и всё, что нужно сделать – это усовершенствовать тактику ведения боевых действий или предоставить армии большую свободу маневра, таким образом, «решив» проблему безопасности. Этому инструментальному рационализму, служащему производной военно-государственнической доктрины, они противопоставляли пост-материалистические ценности, центром которых была личность, ее нужды и право на жизнь. «У нас нет [лишних] сыновей для лишних войн», – гласил ставший популярным лозунг «Четырех матерей». Таким образом, эти женщины оказались в одном ряду с распространенными по всему миру многочисленными миротворческими движениями, в которых гендерная идентичность и особый статус материнства стали основной осью протеста, а «мужская точка зрения» ассоциировалась с милитаризмом, разрушением и смертью.

Представители военного истеблишмента не скрывали свого негативного отношения к деятельности «Четырех матерей». Вот, к примеру, слова Ави Бенияху, советника министра обороны по связям с прессой: «Офицеры морской пехоты, бригад Гивати, Голани и НАХАЛя, десантных и бронетанковых войск прекрасно знают, чем занимается ЦАХАЛ в Южном Ливане… Упаси Боже, если министр обороны и начальник Генерального штаба начнут принимать решения исключительно на основании велений сердца некой части общества и в духе движения матерей, вместо того, чтобы руководствоваться разведданными и профессионально выполненным военными анализом ситуации»73. Представители сил безопасности старались создать впечатление, будто речь идет о конфликте мужского рационализма и женской эмоциональности. В качестве антитезы «Четырем матерям» возникло общественное движение, получившее название «Три отца», председатель которого, житель находящегося вблизи ливанской границы города Кирьят-Шмона Михаэль Охайон сказал: «Женщины ничего не смыслят в вопросах безопасности. Пусть генералы принимают решения. И не надо в них сомневаться. А уж женщины точно не имеют на это права»74. Организация «Три отца» направила свою деятельность на защиту статуса армии и предотвращение вывода израильских войск из Южного Ливана.

Таким образом, наметилось разделение израильского общества на гражданское и военизированное, в том числе, и по гендерному признаку. Но эта тенденция не стала ультимативной: были женщины, использовавшие свой особый статус матерей воинов (и, тем более, матерей погибших воинов) для того, чтобы пропагандировать политические взгляды, отличавшиеся от точки зрения «Четырех матерей». В газете «Едиот ахронот» [«Последние известия»] появилась статья Эмуны Алон о «пятой матери», которая тоже не спит ночей, тревожась за своего сына, служащего в Южном Ливане. «Она тоже не полагается на политиков безоглядно… И поэтому она все больше удивляется сама себе, удивляется, почему же она никак не присоединится к движению Четырех матерей и даже не испытывает солидарности с их борьбой… Четыре матери требуют немедленного вывода израильских войск из Ливана, а пятой матери сложно говорить ЦАХАЛу, как следует поступать… Она просто такая вот архаичная мама, похожая на матерей израильских бойцов во всех архаичных войнах… без плакатов протеста»75. В словах Э. Алон отразилась четкая линия, разграничивающая два сектора, неомилитаристский и антимилитаристский: в противоположность тем, кто склонен воспринимать войны, которые вел Израиль, как тождественные друг другу, представители левых кругов считают Первую ливанскую войну и последовавшие за ней события поворотным моментом израильской истории. Возглавляемая Надей Матар организация «Нашим беярок» [«Женщины в зеленом»] объединяет людей, противостоящих антивоенным выступлениям и выступающих за возвращение к национальным, государственным и армейским ценностям предшествующих десятилетий. Таким образом, материнство и женственность стали в Израиле не стали – да и, наверное, не могли стать – синонимом какой-либо одной политической идеологии.

Одновременно с этим, изменялась и роль женщин-военнослужащих. В эпоху «нации в военной форме» женщины, бывало, также стремились отличиться в несении воинской службы и доказать, что они не уступают мужчинам по своим возможностям. «Нации в военной форме» были известны летчицы (которые все же не летали на боевых самолетах) и женщины-водолазы (правда, их не отправляли на боевые задания). Но эти примеры были единичными, и большинство женщин смирялись с отведенной им в армии вспомогательной ролью. Однако в 1990-е годы ситуация изменилась. Впервые в израильской истории женщины не только выразили желание служить в боевых частях, но и вступили в конфронтацию с инстанциями, препятствовавшими им в осуществлении этого стремления. Эти женщины бросили вызов традиции, в рамках которой боевой дух отождествляется с маскулинностью. Они не выступают с мирными инициативами, наоборот, они используют социальные структуры и символы маскулинной армейской среды, пытаясь лишить мужчин монополии на участие в войне и разделить с ними связанный с ней престиж.

Так, например, девушка по имени Эллис Миллер, которая мечтала стать военной летчицей, но не получила возможности записаться на соответствующий престижный курс, подала петицию в Высший суд справедливости с протестом против гендерного неравенства. В заявлении, поданном от имени защиты, тогдашний командующий военно-воздушными силами генерал Герцль Будингер утверждал, что армия руководствовалась исключительно соображениями пользы дела, однако Верховный суд согласился с истицей в том, что речь идет о дискриминации по половому признаку и о попрании принципа равенства76. Э. Миллер подала также ходатайство президенту страны, которым был в то время Эзер Вейцман, в прошлом – легендарный командующий военно-воздушных сил. Э. Вейцман, которому приписывается авторство, мягко говоря, небесспорного «лозунга»: «Лучшие юноши идут в летчики, лучшие девушки – летчикам», не поддержал инициативу Э. Миллер. В итоге Э. Миллер, получившая в ЮАР лицензию на право управления гражданскими самолетами, была принята на курсы военных летчиков, но позднее отчислена с них. Э. Миллер потерпела поражение, однако, женщины не перестали стремиться нести боевую службу на равных с мужчинами. И действительно, в ЦАХАЛе появились две женщины-штурмана ВВС, и одна военная летчица – ей стала Рони Цукерман, внучка легендарных повстанцев Варшавского гетто Цвии Любеткиной (19141978) и Ицхака (Антека) Цукермана (19151981). ЦАХАЛ начал рассматривать и прошения женщин о зачислении на курсы боцманов77. Первой выпускницей курсов боцманов стала уроженка одного из киббуцев Ора Пелед78. Год спустя престижные военные курсы боцманов закончили Ирис Бутон и Лиза Исаакович. Им пришлось преодолеть не только изнурительные тренировки, но и предубеждение командиров и курсантов, полагавших, что девушки вторглись на чужую для них территорию79. И снова продемонстрировало себя военизированное общество – активное, инициативное, без колебаний идущее на конфликт, как с государством, так и с армией. На этот раз, оно воплотилось в образе двух женщин, которые прониклись идеей центральной роли ЦАХАЛа в жизни страны, но были не готовы довольствоваться той нишей, которая традиционно отводилась им.

Было бы упрощением считать милитаристски настроенной каждую солдатку, стремящуюся служить в боевых частях. Но речь идет не только о личной мотивации, но о системе взглядов, частью которой является амбициозный женский боевой дух. Характерными в этой связи являются, например, слова лейтенанта Эдит Атия, командира первого в Израиле подразделения зенитчиц: «Поначалу я ожидала, что мотивация женщин, поступивших на курс, будет выше облаков; что они будут говорить: Мы лучше всех. Только скажи, и мы все сделаем. А пришли солдатки, которым всё до лампочки. У меня было глубокое личное разочарование: я должна была стоять перед ними и прочищать им мозги... Я думаю, что в конце курса все – за исключением одной солдатки, которая упрямствовала и была отчислена – превратились в заядлых вояк. Я чувствовала, что мне удалось вовлечь их в это дело»80. Показательно, что именно известные мирными соглашениями с ООП и Иорданией 1990-е годы ознаменовались появлением «заядлых вояк» женского пола. Они демонстрируют связь между гендером и боевым духом, абсолютно не соответствующую материнской или женской гражданской идентичности, в развитие которой вкладывают столько усилий активистки миротворческих движений.

Помощником женщин-«вояк» в их попытках прорыва в окруженный крепостной стеной мужской мир служит «Шдулат нашим» [«Женское лобби»]. Эта организация состоит из депутаток Кнессета, представляющих весь спектр израильских политических партий. В феврале 1995 года «Женское лобби» организовало конференцию, на которой звучали призывы к девушкам сражаться, а также управлять танками и самолетами. В то время общество было занято вопросами мира и переговорного процесса, и многие сочли подобные воззвания анахронизмом. Однако в газете «Ха’арец» появилась статья Орит Шохат, в которой она задавалась вопросом о том, существует ли в Израиле социальное пространство, в котором молодые женщины могут найти способ проявить себя. Действительно ли освобождение женщины означает, что она будет наравне с мужчинами воевать против «Хезболлы» в Ливане? Разве пятьдесят участниц подобного лобби сумеют изменить статус женщины? Удастся ли им сделать ЦАХАЛ другим?81По сути, амбициозные девушки и содействующие им депутатки Кнессета оспаривают лишь бросающуюся в глаза гендерную ориентированность ЦАХАЛа, едва ли они движимы милитаристскими мотивами. Однако их деятельность способствует как укреплению статуса военизированного общества, так и усилению роли ЦАХАЛа, являющегося его сердцевиной.

И действительно, военачальники осознали этот факт и начали использовать новообразованную женскую милитаристскую идентичность для армейских нужд. Более того, ЦАХАЛ, по сути, содействовал формированию этой идентичности в израильском обществе, и таким образом, в определенной степени, смог контролировать ее смысловое содержание. Показательна, что когда погоны получала первая женщина-штурман, министр обороны объявил, что она является первопроходцем, оставившим след в истории82. В свете того, что многие мужчины демонстрировали снижение мотивации к военной службе, ЦАХАЛ использовал желание женщин отличиться в армии как наживку, которая должна была подстегивать мужчин. Сформулированный лозунг гласил: «Если она может, то можешь и ты».

В начале 1990-х годов печатный орган ЦАХАЛа журнал Ба’махане [«В лагере» – ивр.] изобиловал материалами о новых проявлениях боевого духа, которые демонстрировали женщины-военнослужащие. Их служба несет в себе смысл; они играют важную роль; они выполняют мужские задачи; им доверено оружие; они тренируются на стрельбищах, выполняют марш-броски, проявляют упорство, смелость и тому подобное. Статьи отличались тенденциозностью, однако, не составляло труда убедиться в том, что воинственные устремления женщин не реализуются в полной мере. Например, в заметке о командующей ротой на военной базе ЦАХАЛа на горе Хермон лейтенанте Орит Шабтай («единственной в стране женщине – боевом командире», как гласил заголовок публикации), отмечалось, что поздно вечером боевой командир вынуждена спускаться с горы, чтобы ночевать в женских казармах. Более того, читателям сообщалось, что, если будет объявлено чрезвычайное положение, ее эвакуируют с военной базы; и что на этот случай у нее есть заместитель, разумеется – мужского пола83. Из другой заметки, опубликованной в мае 2000 года, можно узнать о том, что сержант Айелет, первая женщина, поступившая в боевые части артиллерии, не будет отправлена служить в укрепленный пункт ЦАХАЛа на ливанской границе. ЦАХАЛ объяснял свое решение тем, что она никогда не проходила отбор на службу в боевом подразделении, а лишь была приписана к нему на два месяца с целью повышения ее квалификации как инструктора84.

Стремление проявлять боевой дух молодые женщины черпают из военизированного общества, из своего ближайшего окружения и даже из своих семей. Нередко речь идет о боевых династиях. Когда после трех месяцев изнурительных занятий подошел к концу курс инструкторов-артиллеристов, выпускницу курса Орит Решеф поздравил ее отец Шмуэль Решеф, в прошлом – командующий артиллерийскими войсками85. Далее обозреватель Ба’махане сообщает читателям про «Михаль, которая с удовольствуем демонстрирует своему отцу осведомленность в военных вопросах». Ее отец – командующий бронетанковыми войсками – тоже присутствовал на церемонии в честь завершения курса, который она проходила, и даже лично вручил ей погоны86.

В конечном итоге деятельность «Женского лобби» в Кнессете увенчалась успехом. После обсуждений и согласований, а также после того, как была достигнута договоренность с армейским руководством, Кнессет утвердил законопроект, наделяющий женщин-военнослужащих возможностью призываться в боевые части и занимать должности, сопряженные с выполнением боевых задач, а также гарантирующий, что они не будут ущемляться в правах. Идея дифференциальной службы, служащая центральной осью формирования в Израиле гражданского и военизированного обществ и одним из важнейших катализаторов этого процесса, отныне распространялась также и на женщин87. Тот факт, что это «свершение» было зафиксировано законодательным путем, свидетельствовал о его институционализации. Проект, именуемый «армия и война» получил – с помощью женской поддержки и содействия – обновленную легитимацию, которой так трудно добиться в эпоху, когда престиж армии в глазах многих граждан снижается88.

В прошлом женщины мирились с тем, что армия поручала им различные задачи, руководствуясь собственным определением государственных и оборонных интересов. Принцип «самое главное – участие» был основным постулатом, пропагандировавшимся армией, и большинство женщин не пытались его оспорить. В последние годы ситуация, однако, меняется.

Итак, со снижением значимости модели «нации в военной форме» проявляются два феномена, в каждом из которых важен аспект связи гендерной идентичности и воинского духа. С одной стороны, немало женщин представляют формирующееся гражданское общество. С другой стороны, немало и женщин, которые оказывают поддержку военизированному обществу и разделяют его основные ценности. При этом «гражданский голос» все еще редко слышен, более мягок, отчетливо женственен и даже воспринимается, в основном, как материнский (и поэтому создается впечатление, будто только матери обладают правом ставить под сомнение ценности безопасности). Похожее явление обнаруживается, если рассматривать участие в происходящих в армии процессах родителей солдат – как матерей, так и отцов.

Роль родителей в происходящем в армии

Вовлеченность родителей бойцов в происходящие в армии процессы впервые проявилась еще в 1970-е годы. В то время ЦАХАЛ поощрял ее и даже содействовал ее развитию. Армейское руководство видело в ней еще один неформальный способ сближения армии и общества, который должен был еще более повысить степень заинтересованности и участия населения в жизни ЦАХАЛа. Подобная вовлеченность характерна для «нации в военной форме»: с ее помощью создается впечатление, будто боевые действия ведутся по поручению всех жителей страны, ради них и при их непосредственном участии. Были учреждены дни открытых дверей на военных базах, а также дни различных родов войск, а вблизи военных баз стали проводиться субботние пикники с участием солдат. Другой вид содействия родителей и других членов семьи происходящему в армии чаще всего встречается в боевых частях, когда родители символически принимают участие в службе сына (реже – дочери). Иногда родители проходят вместе с сыном последние километры (или последние сотни метров) изнурительного марш-броска, после которого солдатам на торжественной церемонии вручается беретка их рода войск. Отец, мать, брат или сестра подбадривают молодого солдата, кричат на него, гордятся им, ощущают себя с ним одним целым и, в конечном итоге, помогают ему справиться с тяжелой задачей.

Однако со временем участие родителей стало все отчетливей приобретать характер критики, начали проявляться общественные тенденции «инициативы снизу» – явление, столь характерное для эпохи, когда утрачена вера в «систему» и ее главных представителей, будь они военачальниками или политическими лидерами государства. Таким образом, наряду с существующей ролью «мобилизованных» и содействующих армии родителей, стал развиваться феномен родителей, выявляющих недостатки, чинящих препятствия, недоверчивых и даже декларирующих свою неготовность содействовать ЦАХАЛу. В 1996 году в одном из приложений к газете «Маарив» было опубликовано интервью с двумя матерями. Одна из них заявляла: «Мой сын не призовется в боевые части. Я ему попросту не разрешу это сделать». Другая сообщала: «Мой сын не будет долго раздумывать. Он точно окажется в спецназе». Первая интервьюируемая, культуролог Сара Хински, мама подростка семнадцати с половиной лет, поясняла: «За много лет до того, как сын является на призывной пункт, призывают его мать, ожидая от нее, чтобы дома она прививала ребенку идеи полезности солдатской службы, самопожертвования и необходимости кровопролития». С. Хински также открывает перед читателями дифференциальный тип социализации, сообщая о своем сыне следующее: «Ничто из героики солдатской жизни его не зачаровывает. Единственное, чему я учила своего сына, так это гордиться боевым прошлым его отца, который служил сортировщиком обуви в армейской сапожной мастерской». Другая интервьюируемая олицетворяет совершенно иное мировоззрение. Агар Рубин – директор средней школы и мама восемнадцатилетнего сына. Трое ее старших сыновей уже пошли по стопам отца – генерала запаса Дорона Рубина, призвавшись в элитное подразделение ЦАХАЛа. Речь идет о другом типе социализации: даже еще не завершившаяся в то время многолетняя война в Ливане не поколебала доверия А. Рубин к ЦАХАЛу. «Когда рождается сын, – поясняла она, – ты воспитываешь его со всем теплом и любовью, на которые способна… А потом он вырастает и призывается в армию. Это – данность». Так говорит мать, тем самым как бы озвучивая характерное для военизированного общества восприятие, согласно которому арабо-израильский конфликт есть «перст судьбы». И действительно, далее она отмечает: «Я на самом деле считаю, что мы до сих пор находимся в ситуации, из которой нет иного выхода. Мы и вправду живем не в Швейцарии». О своих детях она говорит следующее (таким образом, пытаясь показать, что речь идет о коллективном явлении): «Сыновья окружены друзьями, которые ведут себя и живут точно так же, как и они сами. И поэтому они не чувствуют себя меньшинством, фраерами». И о своем четвертом сыне-призывнике она говорит: «Я полагаю, что он найдет способ оказаться в одном из боевых подразделений».

В израильской семье могут развиваться противоречащие друг другу тенденции. Ее система взаимоотношений с армией также не следует одному единственному образцу. В свою очередь, армия пытается использовать семью для обеспечения своих интересов, однако не всегда преуспевает в этом. О политике, которой придерживается ЦАХАЛ в отношении семьи, а также о том, как семья на нее реагирует, можно получить представление, изучив явление, которое стало возможным в Израиле только в последние полтора десятилетия. Речь идет о солдатских бунтах и об участии родителей в этих событиях. Представляется, что первый подобный случай произошел в мае 1992 года. Солдаты одного из десантных подразделений устроили мятеж в знак протеста против унизительного, по их словам, отношения со стороны командиров. Родители не сидели, сложа руки. Они основали своеобразный родительский комитет, отправили по факсу письмо начальнику Генерального штаба армии, звонили членам Кнессета и, не раздумывая, обратились в СМИ. Кампания оказалась эффективной: армия простила бунтовщиков89. С тех пор в ЦАХАЛе произошло не менее десяти бунтов, в которых участвовали даже солдаты бригад «Голани», «Гивати» и других элитных подразделений. Почти во всех случаях речь идет о пехотных войсках, чей и без того высокий престиж возрос в эпоху дифференцированного призыва. Как правило, солдаты восставали против молодого офицера или неопытного командира, которые пытались строить взаимоотношения с ними на основе буквы закона, а не неформальных норм, принятых в таких подразделениях.

Практически во всех подобных бунтах родители солдат оказываются так или иначе задействованными. Например, в июле 1994 года одиннадцать солдат бригады «Голани» не вернулись в часть из увольнительной. Они скрывались и утверждали, что командир роты их унижает. Родители решили действовать коллективно, собрались в одной из гостиниц города Тверии и составили программу действий, напоминавшую план сражения. Они встретились с командующим Северным военным округом, стремясь убедить его разрешить солдатам вернуться в часть, не наказывая их. Они также без колебаний обратились в прессу и на телевидение, вынудив представителей армии публично оправдываться. В результате их действий внутренняя проблема армии стала проблемой общественной – поводом для споров, обсуждений на пресс-конференциях и вмешательства политиков90.

И все же вовлеченность родителей в дела армии не следует априорно воспринимать как одно из проявлений гражданского общества. Напротив, зачастую родители бунтовщиков сами были выходцами из боевых частей, и поддерживали в своих детях стремление принадлежать к этой категории граждан. Сыновья видят в отчислении из боевой части суровое наказание и прибегают к помощи родителей, чтобы избежать подобного развития событий. Как поясняет Вардит Барнеа, мать одного из солдат-бунтовщиков, «они не ищут послаблений. Наоборот, они – солдаты боевых частей, которые хотят приносить армии пользу»91. Деятельность родителей не всегда соответствует армейским представлениям о дисциплине, послушании и смысле понятия «боевой дух». И вместе с тем, воинский дух является сердцевиной этого мировоззрения. «Это странно, – констатирует одна из матерей, Ронит Вайнберг, – мы боремся за то, чтобы наши сыновья вернулись служить в боевые части, вернулись бы в Ливан, хотя у нас нет ни малейшего представления о том, каким образом они вернутся оттуда». А отец отправленного на гауптвахту сержанта Ицхака Хасана заявляет: «Никто не вправе отнять у моего сына нашивку бригады Голани. У него на Голани свет клином сошелся. И он старался изо всех сил, чтобы получить эту нашивку»92.

ЦАХАЛ прекрасно отдает себе отчет в том, что речь идет о солдатах, «отравленных передовой». Нередко под это определение попадают также и родители военнослужащих. Армия использует данное обстоятельство, чтобы оказывать давление на этих людей. Так, например, когда в декабре 1999 года двадцать четыре солдата одной из частей бригады «Голани» устроили мятеж, армия, в качестве наказания, первым делом лишила их отличающих бойцов этой бригады коричневых беретов. В ответ солдаты взорвали две дымовые шашки и взбунтовались. «Мы заслужили эти береты своим усердием, и не надо было их у нас отбирать!» – прокомментировал произошедшее один из солдат93. Другой «бунтовщик» заявил: «Мы надеемся, что у нас не отберут наши береты и удостоверения воинов. Мы очень тяжело пахали, чтобы их получить»94. Итак, подобные бунты свидетельствуют о том, что и солдаты, и их родители остаются в рамках системы ценностей, основой которой являются армия и интересы обеспечения безопасности. Армия использует подобные случаи, чтобы обозначить границу между разрешенным и недозволенным. Все старания родителей направлены на то, чтобы их сыновья остались в этих социальных рамках, и ни в коем случае не «выпали» из них.

Нередко вовлеченность родителей в армейскую жизнь приобретает форму письменного или устного выражения тревоги, которую они испытывают за сына или дочь. Речь идет о новой традиции, развившейся в последние годы. Одна из матерей назвала это явление «материнским отрядом»95. Но и в этом случае используемая риторика зачастую дает понять, что родители поддерживают армию, а не выступают против ее организующих принципов. Более того, ограничиваясь лишь выражением тревоги, они тем самым демонстрируют, что в целом приемлют точку зрения ЦАХАЛа, выражая естественное материнское беспокойство, которое не покушается на право генералов и политиков определять, что армия будет, а что не будет делать96. Ограниченность возможностей израильского гражданского общества в его взаимодействии с армией, является, среди прочего, производной всеобщей воинской повинности. Именно ею объясняется тот факт, что родители демонстрируют отсутствие желания и возможности противодействовать сложившемуся порядку. Это явление подробно обсуждается в книге профессора Хайфского университета Тамар Катриэль «Ключевые слова»97. Когда родители начали разделять с детьми впечатления их военной службы, выступая при этом как часть системы – системы, в рамках которой военный и гражданский миры входят в контакт друг с другом на субботних встречах и на совместных пикниках у порога военных баз – возник новый тип общественных взаимоотношений. Когда речь заходит о военных базах, расположенных на подступах к Шхему или Хеврону, присутствие израильских сил в этих спорных регионах получает дополнительную легитимацию при помощи организованных автоколонн родителей, отправившихся – всего-навсего – проведать своих детей. Армия, со своей стороны, дает добро на проезд автоколонны, организует ее и сопровождает к месту назначения. Таким образом, она, фактически, «кооптирует» родителей в свои ряды. Линия поведения, которой придерживается ЦАХАЛ, отнюдь не свидетельствует о том, что речь идет о гибкой структуре, приспосабливающейся к разным видам давления, которое оказывают на него общество98 или семья99. Наоборот, израильская армия использует семью для своих нужд. Как отмечает социолог Михаль Шавит, проанализировавшая заявления родителей, поданные уполномоченному по рассмотрению жалоб военнослужащих, ЦАХАЛ позволяет родителям быть вовлеченными в армейскую жизнь, но запрещает им в нее вмешиваться. Армия оставляет за собой право определения условий игры100.

Проблемы, сопряженные с формированием альтернативной точки зрения на действительность, проявляются в значительно меньшей степени у родителей, чьи дети погибли на военной службе. С начала 1990-х годов эти люди все чаще становятся носителями идей гражданского общества, поддерживающего либеральные антимилитаристские тенденции. Тот факт, что подобные умонастроения свойственны, в основном, родителям погибших военнослужащих и солдатским матерям (в первом случае они объясняются пережитой трагедией, во втором – тревогой за своего ребенка), свидетельствует о трудностях, с которыми сопряжено создание нормально функционирующего гражданского общества. Как бы там ни было, это явление впервые дало о себе знать после Первой ливанской войны. Родители, отказавшиеся принять как должное войну, ее необходимость, и гибель в ней своих детей, объединились в группу взаимной поддержки, впоследствии ставшую движением протеста. Их борьба олицетворяла прорыв тех, кто не смог примириться с действительностью. К числу таких людей принадлежал, например, житель кибуца Ха’Оген Яаков Гортман, выходивший на демонстрации с плакатом «вы убили моего сына»101.

В 1990-е годы объектом общественной критики стали несчастные случаи, происходившие во время армейских учений. После двух подобных аварий, приведших к многочисленным жертвам, родители погибших солдат объединились в товарищество «Амихай». Эти люди, которым, казалось бы, уже нечего было терять, выступили против склонности армии преуменьшать серьезность проблемы и создавать внутренние комиссии по расследованию происшедшего, которые неоднократно занимались сокрытием улик, затушевыванием недостатков и укрывательством виновных – в особенности, если последние принадлежали к высшему командному составу.

Деятельность этих организации приобретала все больший размах и вызывала широкий резонанс. Среди прочего, этот эффект объяснялся применявшимися ими агрессивными методами воздействия на общественное мнение. Например, в ноябре 1993 года активисты одной из таких организаций ворвались в зал в Тель-Авиве, где ЦАХАЛ организовал встречу со старшеклассниками и их родителями. Они выскочили на сцену, завладели микрофоном и обратились к подросткам с предостережениями об армии, в которую те собираются призваться. Мероприятие было сорвано102. Шула Мелет, чей сын Амир погиб во время армейских учений, потребовала от ЦАХАЛа, чтобы на его надгробье было высечено: «Убит своими командирами». Она разбила вдребезги сооруженное государством надгробье, а на его месте установила необработанный камень с надписью, отражавшей ее скорбь. Подобно другим активистам комитета по предотвращению несчастных случаев в ЦАХАЛе, Ш. Мелет не пропускала ни одного судебного заседания, на котором рассматривались обстоятельства подобных аварий. Таким образом, вместе со своими единомышленниками, она создала своеобразный неформальный механизм, с помощью которого гражданское общество контролировало происходящее в армии. Трагедия семьи Мелет не завершилась гибелью сына: в сентябре 1994 года Шула покончила собой. Написанное ею предсмертное письмо не оставляло сомнений в том, что это самоубийство было актом отчаяния и самопожертвования, призванным предостеречь общество от изъянов армии103.

Одним из главных требований, с которыми, не переставая, выступают родители погибших солдат, является изъятие расследований несчастных случаев из сферы полномочий ЦАХАЛа. Речь идет не только об утрате доверия, но о проявлении, характерном для гражданского общества. Прошли те времена, когда принимались на веру любые высказывания военных, любые решения командиров – не говоря уже о выводах армейских следственных комиссий. Чем большую волокиту устраивал ЦАХАЛ, вселяя в своих командиров надежду на то, что «со временем все перемелется», с тем большим упорством действовали родители погибших солдат. Подобным образом развивались события при расследовании обстоятельств так называемой «трагедии троса». В августе 1992 года во время учений спасательного подразделения военно-воздушных сил лопнул трос, прикрепленный к вертолету, и двое державшихся за него солдат – Асаф Розенберг и Гиль Цуриано – погибли, упав на землю с большой высоты104. Армия избрала тактику отрицаний, сообщения противоречивых сведений, проведения расследования «для отвода глаз», учреждения многочисленных комиссий, работа которых не привела ни к каким результатам. Пытаясь выяснить истинную картину произошедшего, семьи погибших солдат не брезговали никакими методами. Они даже требовали начать судебное разбирательство в отношении командующего ВВС Герцля Будингера, инкриминируя ему попытки запутать следствие105. В конечном итоге после многолетней упорной борьбы государство «уступило». 8 декабря 1996 года было объявлено, что обстоятельства трагедии будет расследовать независимая комиссия во главе с судьей. Это решение стало прецедентным, поскольку, таким образом, было частично санкционировано расследование несчастных случаев структурами, не относящимися к ЦАХАЛу. И тем не менее, «победа» родителей не была полной. Об этом свидетельствовал список членов комиссии: в нее оказались включены высокопоставленные офицеры запаса. Родители также требовали, чтобы эта комиссия выявила недостатки деятельности всех предшествовавших следственных бригад, занимавшихся выяснением обстоятельств трагедии. Однако это требование было опротестовано государством и, впоследствии, отклонено106.

Подобно упомянутым выше бедам, «Вертолетная трагедия» – несчастный случай, приведший к самому большому количеству жертв за все годы существования израильской армии – также выявила новый феномен: организованно действующих протестующих родителей. В истории ЦАХАЛа случались аварии с многочисленными жертвами, однако реакция родителей в этих ситуациях была совершенно иной. Например, 10 мая 1977 года в долине реки Иордан вертолет израильских ВВС взорвался, врезавшись в землю. Все 54 пассажира, в большинстве своем – десантники, погибли. В прессе не были опубликованы даже имена погибших, не говоря уже о том, что их родители так и не высказали публично свою точку зрения на происшедшее. Единственная посвященная жертвам трагедии газетная заметка воздавала дань профессионализму погибшего пилота. Другие публикации либо подчеркивали высокие технические характеристики вертолетов этого типа, либо разъясняли случившуюся трагедию в терминах «горькой цены постоянной боеготовности»107. Это была другая эпоха, отличавшаяся совершенно иной формообразующей национальной идеей. В конце 1990-х годов реакция родителей стала центральным компонентом отчетов о произошедших в армии несчастных случаях. Она могла проявляться в чрезвычайно резких высказываниях и отчаянных поступках; в требованиях отставки высокопоставленных офицеров ЦАХАЛа; в требованиях учреждения независимых от армии следственных комиссий; в протестах против стандартных формулировок надписей на надгробьях и так далее. Беспрецедентным шагом стало создание неформального комитета взаимопомощи, который представлял интересы родителей в их противоборстве с оборонной системой и инстанциями, занимавшимися увековечением памяти павших, а также выступал с критикой бездействия организаций и чиновников, курировавших расследование аварий и ответственных за контакты с родственниками погибших военнослужащих108.

Естественно, у борьбы родителей с ЦАХАЛом оказалось немало противников. К их числу принадлежат, среди прочего, члены Форума командующих полками и батальонами запаса. Родители погибших военнослужащих требовали вывода расследования несчастных случаев из юрисдикции армии. В свою очередь, в специальном циркуляре представители Форума заявляли о своем стремлении добиться того, чтобы аварии, произошедшие во время учений, не расследовались бы в соответствии процедурой, принятой при расследовании уголовных дел, а передавались бы только на рассмотрение армейского командования. Речь идет об очевидном проявлении неомилитаризма, так как подразумевается, что принадлежность к армии наделяет человека, совершившего должностное правонарушение, своеобразной неприкосновенностью109. Совсем не все родители погибших военнослужащих солидарны с борьбой их товарищей по несчастью. Например, после трагедии, произошедшей в ноябре 1992 года во время учений на базе Цеэлим и приведшей к гибели пятерых солдат подразделения разведки Генерального штаба, отец одного из погибших, Моше Тамир, отказался участвовать в борьбе родителей с руководством ЦАХАЛа. Интересно, что разногласия между ним и другими родителями выплеснулись на страницы прессы110. «Невозможно проводить учения, используя лишь холостые боеприпасы, поскольку это означает опустить планку… Нам нельзя ломать те доверительные отношения, которые сложились между бойцами и служили основой деятельности отряда», – пояснил свою позицию М. Тамир, тем самым, продемонстрировав полную солидарность с системой и с элитным подразделением, к которому принадлежал его сын. Принцип, которым он руководствовался, отличал его от других родителей. Он жил на Голанских высотах, объясняя свой выбор тем, что «мы поднялись на Голанские высоты, потому что мы – идеалисты; всю жизнь мы посвятили тому, чтобы быть добровольцами, реализовывать решения государственной важности. Своих детей… мы воспитали в этом ключе»111.

Реакция родителей погибших свидетельствует о том, что в Израиле наступает новая эпоха. После так называемой «Трагедии эскадры», произошедшей в ночь с четвертого на пятое сентября 1997 года, когда в ходе военной операции у ливанского населенного пункта Ансария погибли тринадцать военнослужащих, разгорелась ожесточенная борьба между отцом одного из этих солдат, Нахшоном Теби, и ЦАХАЛом. Камнем преткновения стал вопрос об опознании частей тел погибших. (Трагическим образом, отец погибшего солдата вступил в конфликт также и со своей бывшей женой – матерью покойного – и их размолвка также подробно освещалась в СМИ112). Когда в мае 1999 года была обнаружена затонувшая в январе 1968 года подводная лодка «Дакар», мнения семей погибших подводников разделились – одни считали, что затонувшее судно необходимо поднять на поверхность, другие – что этого делать не следует. И вновь на страницах прессы разгорелся спор о том, поступить ли в соответствии с военной традицией, оставив тела погибших там, где они находятся, и решив, что их могилой стало море, или же достать их с морского дна и предать земле, как то предписывают гражданские нормы?!113

Большинство родителей погибших солдат уже не согласны подыскивать оправдания факту гибели молодых людей в ходе военной службы. Пока ЦАХАЛ оставался в Ливане, и уж тем более – после каждого несчастного случая, происходившего во время учений, в Израиле был слышен голос родителей. Они были преисполнены горечи и действовали активно и настойчиво, без колебаний вступая в конфронтацию с армией и органами государственной власти. Достаточно вспомнить похороны Одеда Зака, погибшего в результате ошибочного выстрела одного из его сослуживцев в Ливане. Отец и сестра О. Зака, оба – бывшие офицеры, оторвали от своей формы погоны и швырнули их в могилу, как будто говоря: «Мы не желаем быть частью этой системы»114. Этот символический акт продемонстрировал, что в Израиле формируется новое восприятие не только в отношении смерти в армии, но и в том, что касается утраты близких и увековечивания памяти погибших.

Смерть, утрата близких и увековечивание памяти погибших

В эпоху «нации в военной форме» отношение к гибели на поле боя, проявления скорби и способы увековечивания памяти погибших были однородными и отражали те коллективистские принципы, которые доминировали в обществе. Национальное государство «присваивало» себе смерть индивида и представляло ее как гибель, послужившую достижению целей коллектива. Израильтяне воспитывались на рассказах о подвигах защитников Тель-Хая и Массады, на романе Моше Шамира «Он шел по полям»115, на истории о героической гибели Ури Илана, спрятавшем в складках своей одежды в сирийской тюремной камере предсмертную записку: «Я не предал». В 1950-е годы начальник Генерального штаба Моше Даян потребовал ввести правило, согласно которому военная операция не должна была прекращаться, пока потери среди личного состава выполнявшего ее подразделения не составили бы 50%. В письме, разосланном командирам ЦАХАЛа, он предостерегал, что каждый, кто не последует этому приказу, будет смещен со своей должности116. Гибель солдат в тот период не воспринималась как неоправданная. «Государство, поднявшееся на этих могилах, – писала газета «Маарив» в день памяти павших в 1958 году, – оно и есть возмещение их смерти»117. Даже гибель в результате несчастного случая на учениях воспринималась как часть той цены, которую национальное государство платит за свою постоянную боеготовность. В свою очередь, родители стремились действовать во благо нации, мобилизовавшей их для своих нужд. Матерям «разрешалось» выражать свои чувства приватно, но ни в коем случае не дозволялось выставлять их на всеобщее обозрение. «Мы знали многих таких матерей», – писал журналист Ури Кейсари. Видимо, мало какие другие строки позволяют понять со всей очевидностью, что увековечивание памяти павших было элементом использовавшегося «нацией в военной форме» механизма мобилизации: «Потерявшие своих детей и сохраняющие присутствие духа, гордые и сдержанные наедине с собой и на людях…Они стойки как камень, как символические обелиски, увековечивающие силу матери, иными словами – силу нации… Армия матерей погибших воинов… Это – наиболее гордо реющий, удивительный флаг, это – самый надежный гарант безопасности государства»118.

Изменившаяся эпоха принесла с собой новое восприятие действительности. Гибель – будь то на поле боя, не говоря уже о террористическом акте или несчастном случае во время учений – стала восприниматься по-иному: неоправданная, ничем не возмещенная смерть, которую нельзя объяснить ни задачами формирования и усиления нации, ни «безвыходной ситуацией». Боль стала личным делом; жертвы зачастую воспринимаются как напрасные. Пафос и культ подвига ослабли, а антигерой нередко заменяет собой героя. И даже проявления скорби о павших солдатах претерпели изменения.

Впервые эти перемены дали о себе знать в феврале 1993 года, когда боевики «Хезболлы», устроив засаду на территории Южного Ливана, убили четырех израильских десантников. На похоронах многие солдаты горько плакали. Пресса описывала церемонию погребения следующим образом: «Офицер в чине капитана и один из солдат, опираясь друг на друга, пытаются зачитать Балладу о военном санитаре. Один из них чуть не теряет равновесие. На втором предложении они не выдерживают и начинают плакать… Воины плачут во весь голос»119. С тех пор плач солдат на похоронах перестал быть чем-то исключительным, а по вопросу о степени его легитимности не замедлила развернуться общественная полемика. В ней не обошлось без участия армии; ее роль прояснилась, когда израильское военное присутствие в Южном Ливане стало подвергаться всё усиливавшейся общественной критике. Офицеры ЦАХАЛа видели в плаче солдат свидетельство слабости; доказательство того, что общество устало и охвачено пораженческими настроениями; явление, которое может привести к деморализации солдат и даже к разгрому на поле боя. По словам командира десантного батальона, подполковника К., «Весь шум, который поднимают вокруг каждых солдатских похорон, всё это – слишком. Я вижу по телевизору солдат, рыдающих на могиле, и меня это возмущает. Я говорю своим солдатам: Плачьте за закрытой дверью, а на глазах у всего народа будьте сильными»120.

Одной из тем предвыборной кампании 1999 года стал вопрос о том, должен ли ЦАХАЛ оставаться на территории Южного Ливана, терпя при этом потери и унизительные поражения от рук относительно небольшой организации боевиков. Вокруг этой дилеммы разгорелась общественная дискуссия. Реакцией многих высокопоставленных офицеров стали утверждения о том, что политические заявления мешают солдатам, отправленным служить на территории Южного Ливана, выполнять поставленные перед ними задачи; что высказывания родителей создают ощущение слабости; и что «истеричные» репортажи с похорон солдат наносят ущерб боеспособности ЦАХАЛа121. Представительницы движения «Четыре матери» поспешили выступить с ответным заявлением. «Проблема не в разговорах, а в том, что война продолжается, и что на ней продолжают гибнуть люди», – говорили они, таким образом, подчеркивая различие в подходах между движением, представляющем формирующееся гражданское общество, которое меняет свою шкалу ценностей в том, что касается гибели солдат на поле боя, с одной стороны, и армией, а также поддерживающими ее действия социальными кругами – с другой122.

По мере того, как росло число погибших израильских солдат в Южном Ливане, обострялась общественная полемика по вопросу пребывания там сил ЦАХАЛа. «Мы рассматриваем выполнение военной задачи как наивысшую ценность, – пояснял тогдашний командующий бригадой «Голани» полковник Гади Айзенкот123, а сохранение жизни солдат – как второй по важности императив, не как первый. Иначе, зачем вообще подниматься в атаку? Зачем рисковать жизнью?». Он добавил: «Нам нельзя оказаться опьяненными атмосферой нового Ближнего Востока. Ни сейчас нельзя, ни через тридцать лет. К сожалению, я замечаю, как в ЦАХАЛе все более популярными становятся прекраснодушные высказывания, которые соответствуют тому, что хочет услышать от нас израильская общественность. Под этим необходимо провести черту»124.

И действительно, ЦАХАЛ пытался «провести черту», однако родители, в особенности – те из них, чьи дети погибли в ходе военной службы, не позволили ему сделать это. «Речь давно уже не идет о сыновьях израильского народа, как обычно выражаются лицемерные политики, а исключительно о наших сыновьях», – пояснила Рая Герник, мать офицера, погибшего в Южном Ливане в битве за крепость Бофор125.

Дифференциация общества в том, что касается проявлений траура и чувства утраты, дала о себе знать в вопросе о том, целесообразно ли оставить без изменений общепринятый вариант надписи, высекаемой на могильных плитах всех погибших военнослужащих, или же следует разрешить близким формулировать этот текст по своему усмотрению. В национальных государствах, в которых значительная роль принадлежит армии и службе в ней, культы павших традиционно являются частью национальной идеи, а сопряженные с ними ритуалы призваны объединять граждан. Как отмечал Джордж Моссе, Вильгельм II (18591941) велел прусскому министру обороны позаботиться о том, чтобы военные кладбища отличались «солдатской простотой», не руководствоваться званием погибших и проследить, чтобы могилы были маленькими и однотипными126. В Израиле коллективные культы павших также должны были на символическом уровне акцентировать мотив всеобщего участия в действиях, связанных с обороной государства и обеспечением его безопасности. Однако в 1990-е годы родителей уже не устраивали типовые надписи на могильных плитах, и они требовали дать им право самим выбрать, как будет увековечена память об их близких, погибших на военной службе.

Представляется, что начало этой борьбе было положено иском, поданным в Верховный суд, заседающий в качестве Высшего суда справедливости, супругами Вексельбаум. Их сын Ади стал одной из жертв трагедии на базе Цеэлим. Родители требовали, чтобы на его надгробье была добавлена надпись по их выбору. На первый взгляд, этот иск не сопровождался демонстрацией протеста, а измененное содержание надписи не было политически окрашенным. Родители всего лишь настаивали на том, чтобы на камне были высечены имена сестер и братьев погибшего. Однако необычным был сам факт обращения в суд с иском против государства и Министерства обороны, поданным по столь значимому вопросу и аргументированным принципом либерализма и Основным законом о свободе и достоинстве человека, тогда только принятом127. Это обращение продемонстрировало, что родители погибших солдат уже не идентифицируют свою личною боль с болью всего народа, и что они требуют предоставить им возможность выразить свою частную, семейную скорбь, не отождествляя ее с военным или государственным трауром.

Эта позиция нашла поддержку Верховного суда, выразившуюся в словах судьи Далии Дорнер128: «В первые годы существования государства в израильском обществе доминировала точка зрения, в рамках которой человек воспринимался как носитель коллективных идеалов. Он должен был подчинять им свои устремления... С течением лет в израильском обществе происходили изменения. Бок о бок с традиционными коллективными ценностями сформировалось мировоззрение, опирающееся на ценности индивидуализма… Семьи погибших солдат стали испытывать потребность выражать свои личные чувства, не замыкаясь в себе. Времена изменились»129. В конечном итоге после многолетней борьбы родители погибших солдат добились лишь частичного успеха. Отныне свои личные чувства они могли выражать с помощью надписи на надгробье, находящейся на расстоянии 20 сантиметров от его передней части, но ни в коем случае не на каменной плите, на которой был сохранен типовой вариант надписи130.

Борьба за право формулировать надписи на надгробьях дала родителям возможность выразить новый подход к действительности; по сути, произошла своеобразная «приватизация» скорби. Рассказы о погибших становятся личными историями. То же самое происходит и с увековечиванием их памяти. Мать погибшего солдата делится своими планами: «На склоне холма есть фруктовый сад. Я хочу сделать там уголок его памяти. Там будет несколько клеток с попугайчиками, две деревянные скамеечки, тихий уголок»131. Родители другого погибшего солдата разъясняют в беседе с журналисткой: «Хоть ЦАХАЛ и поставил в Иорданской долине памятник всем семерым солдатам, погибшим в том бронетранспортере, мы ощущали потребность в чем-то личном, в чем-то, что будет находиться рядом с нами… Мы подобрали небольшой кусок скалы и установили его у баскетбольной площадки в нашем микрорайоне, потому что Дорон любил баскетбол»132. Такая форма увековечивания памяти погибших свидетельствовала о тоске по личному – в духе строчки «у каждого человека есть имя»133. Как написал отец одного из погибших солдат известный израильский поэт Натан Йонатан, «открыв конверт, я нашел в нем анонимное письмо. Имя Лиора там не было упомянуто. Вдруг на меня обрушилась вся тяжесть анонимности. Солдат без имени. И без того письмо начальника Генерального штаба армии было выхолощенным, отчужденным, канцелярским документом. Холодной и ненужной бумагой. Нам и без него холодно»134. Таким образом, в Израиле гражданский подход к действительности получал частичную легитимацию, когда его адептами являлись родители погибших солдат.

В статье «Об утрате, трауре и гибели детей в мировосприятии израильтян» Хана Наве анализирует конфликт «общественного» и «частного», «ареной» которого стали военные кладбища. У всех погибших есть семьи, которые, в свою очередь, способствуют созданию динамики приватного увековечения их памяти. Приметами этой тенденции являются, среди прочего, вазы, обломки камней, скромные таблички, фотографии и стихи. Проводятся неофициальные ритуалы, книги личных воспоминаний пишутся неформальным, человечным слогом. Этот язык – своеобразная альтернатива официозным мужественным речам, проникнутым пониманием важности государственных задач. Индивидуальный голос вынужден непрерывно защищаться; ему трудно противостоять клише речей государственных представителей. И все же, перемены невозможно повернуть вспять: уже чувствуется, что типовой, государственный текст, высеченный на надгробье, задевает. Задевает достоинство человека как уникального создания; вторгается в его личное пространство135.

Парадоксальным образом, речь идет о жажде создания идентичности, которая соответствовала бы двум обществам – военизированному и гражданскому – и принадлежала бы к ним обоим. Зачастую эта тенденция приобретает явственную политическую окраску, отражая стремление совместить ценности зарождающегося гражданского общества, с одной стороны, и общества военизированного – с другой. Почти десять лет семьи Шпигель и Цифер вели борьбу за право изменить надписи на надгробьях своих сыновей. В сделанной в начале 1980-х годов надписи «пал в ходе операции Мир в Галилее» они видели «лицемерие и обман» и требовали изменить ее на «погиб в ходе несения службы в Ливане». Мать погибшего – Эфрат Шпигель – заявляла, что ее целью было «заставить власти признать, что война была бессмысленной и жестокой. Это была никакая не операция, а война». Далее она поясняла: «Война, как известно, не является миром. И уж точно война эта велась не ради Галилеи, а ради достижения малопонятных целей, которые ставило перед собой правительство»136. В противоположность этому супруги Мезуман, чей сын Рон погиб в Ливане в мае 1997 года в схватке с боевиками «Хезболлы», вела борьбу за право добавить в текст надписи на его надгробье слова «воин подразделения разведчиков-десантников». На могиле бригадного генерала Эреза Герштейна (1960–1999) – почитаемого сослуживцами офицера, погибшего в Южном Ливане, а при жизни символизировавшего образ храбрейшего воина-профессионала – его семья добавила к тексту на мраморной плите несколько строчек, не предусмотренных положением о захоронении погибших солдат и офицеров: эмблему бригады «Голани»137, надпись о том, что у погибшего был сын – Омер, а также преисполненную значения цитату из Псалмов царя Давида: «Возвышается, подобно кедру на Ливане»138. Таким образом, единообразие «нации в военной форме» постепенно остается в прошлом. Однако в качестве альтернативы ему развивается не только гражданское, но и военизированное общество.

В 1990-е годы траур по погибшим не только приобрел личный оттенок, но и стал сопровождаться организованными изъявлениями протеста. В газете «Маарив» появилась статья о пяти матерях погибших солдат, объединившихся в группу взаимопомощи и начавших выступать с острой критикой государственных церемоний и проявлений коллективного траура, которые, по их словам, «как будто божественного происхождения, ритуальные, как пьеса, в которой освящают смерть»139. Вызов «огосударствлению» траура проявляется и в позиции Мануэлы Двири. Она отказывается играть навязываемую ей государством общественную роль матери погибшего солдата и не желает служить примером для подражания в качестве гражданина, принесшего в жертву самое дорогое, что у нее было. М. Двири утверждает, что подход общества к родителям погибших солдат изобилует ложью и клише из серии «Все мы – одна семья, и это – наши общие дети. У всех нас разрывается сердце»140. В одной из своих публикаций она пишет: «Очевидным признаком зрелости израильского общества является то, что мы уже не воспринимаем каждого старшину как Авнера Бен-Нера141, каждого майора – как реинкарнацию Бар-Кохбы142, а генералов – как небожителей… Постепенно мы осознали тот факт, что армия является не святыней, а еще одной организацией в структуре исполнительной власти»143.

М. Двири стала ярким олицетворением приверженной идее мира гражданской идентичности. Она много рассказывала о своем итальянском происхождении и о своей жизни до переезда в Израиль, как бы намекая, таким образом, что иной путь действительно существует. Ее выводы носили политический характер. «Мой долг по отношению к этому ребенку, живущему во мне, – поясняла она, – всегда говорить правду. Не молчать. Не позволить людям забыть, что необходимо выйти из Ливана, что необходимо заключить мир с палестинцами»144.

В военизированном обществе также возникли проявления траура, носящие характер протеста, однако их политическое звучание было иным. В качестве примера можно сослаться на речь, произнесенную поселенцем Шило Хар-Шошаним на похоронах своего сына. Сын Шило, Йоав – «религиозный израильтянин новой формации» – закончил военный интернат и служил в десантных частях. По словам отца, «он призвался в ЦАХАЛ не потому, что ему прислали повестку. Он призвался, потому что чувствовал в этом свою миссию. Армия, государство – это были для него не пустые слова, в служении им он видел свое предназначение»145. Идейные основы самоотверженности религиозных сионистов «во имя государства» четко сформулировал, в частности, один из лидеров поселенческого движения Хагай Сегель, который говорил:

«Если смерть за нашу страну уже лишена смысла, а жизнь стала наивысшей ценностью, что произойдет, когда враг ринется в последнюю атаку? Мы вновь рассеемся по странам, в которых жили наши предки, и окончательно там ассимилируемся? Или нас задавят тут… завоеватели своими сапогами? Те, кто погибают, жертвуют своей жизнью, в первую очередь, ради одной из наиболее базовых потребностей всех без исключения людей – национальной идентичности…. Человеческое существо нуждается в национальной принадлежности, потому что она наделяет его жизнь непреходящим измерением. Его нация вечна… А рутина ее сохранения сопряжена – надо сказать это прямо – с многочисленными жертвами»146.

Именно в противовес этой распространенной точке зрения прозвучали слова писателя С. Изхара (1916–2006), произнесенные им на церемонии в честь Дня памяти павших, которая состоялась в Тель-Авивском университете в апреле 1998 года: «Можно ли назвать политикой понимание того, что уже сегодня в Израиле мог бы быть мир? Это политика – задаться вопросом, почему в Ливане до сих пор не перестают погибать солдаты? [Напомним, эти слова были сказаны за два года до вывода всех израильских войск с территории Ливана]. Еще ни одной войной не удалось достичь того, что достигается мирным договором». Подобно оракулу, вещающему на городской площади, он обратился к собравшимся с призывом: «Молодые люди! Почему вы сидите, смирившись с происходящим? … Почему вы смотрите, как удушают мир, и не поднимаетесь, чтобы сделать что-нибудь?»147.

Когда С. Изхар закончил свою речь, раздались бурные, воодушевленные аплодисменты, совершенно не характерные для церемоний Дня памяти павших. Когда овация немного стихла, можно было различить гневные возгласы некоторых родителей погибших солдат. Они тоже присутствовали на этом мероприятии и были возмущены содержанием произнесенной писателем речи. Некоторые покинули зал, не дожидаясь окончания церемонии. Неожиданным образом, День памяти павших, который традиционно воспринимался как событие, объединяющее всех граждан страны, обострил существующие в Израиле политические противоречия, которое касались не только жизни, но и смерти.

Заключение

В этой статье была предпринята попытка выявить социальные и политические предпосылки формирования в Израиле двух типов идентичности – гражданской и военизированной. Представляется, что эти процессы обусловлены происходящими в Израиле широкомасштабными изменениями. Наступившая эпоха отличается, среди прочего, тем, что в ней утрачивают свою силу общественные договоренности, служившие в Израиле основой деятельности национального «государства в военной форме». Вследствие этих трансформаций, укладывающихся в рамки тенденций, которые можно наблюдать и в других странах, общественная полемика все меньше зависит от позиции государства и его органов власти. И даже если в начале разразившейся в 2000 году второй интифады казалось, будто израильская еврейская общественность снова сплачивается, солидаризируясь с императивом обеспечения безопасности страны и ощущая, что обстоятельства «не оставляют другого выхода», кроме как применить силу, не прошло и полутора лет, как возобновилась критика действий ЦАХАЛа на контролируемых территориях, таким образом, активизировав конфликт между «правыми» и «левыми», между военизированным и гражданским лагерями.

Несмотря на очевидное несходство двух обществ – военизированного и гражданского, у них есть и фундаментальная общая характеристика. По сути, следуя своим путем и используя присущие ему методы, каждое из этих обществ бросает вызов этатистским устоям национального государства и «нации в военной форме». Существование этих обществ служит одним из веских доказательств того, что в израильском социуме происходят глубокие изменения, и что этатистские принципы уже не играют той основополагающей роли, которая отводилась им прежде.

Некоторые скажут, что Израиль находится на перепутье. Как бы там ни было, ослабление могущества национального «государства в военной форме» привело к возникновению двух обществ, формирующихся как антитеза друг другу. Эти общества по-разному относятся к армии и войне, но оба они ориентированы на будущее. Их члены заинтересованы в том, чтобы иметь возможность решать, каким будет облик Израиля и как сложится его дальнейшая судьба, и не желают, чтобы эти решения принимали другие.

И гражданское, и военизированное общество указывают на секторальный характер израильского социального устройства. Их существование свидетельствует о том, что «деполитизация» и «универсализация» сферы безопасности, свойственные периоду национального «государства в военной форме», сегодня потеряли былую актуальность. Подход, в рамках которого задача обеспечения обороноспособности страны объявлялась находящейся «выше политики», сменился своей полной противоположностью. В прошлом проблемы безопасности, с которыми Израилю приходилось сталкиваться, нередко представлялись как перст судьбы, и предполагалось, что они возникли помимо воли государства и вне всякой связи с его действиями. Такой подход обеспечивал государство и его руководство значительной политической силой. Теперь же два общества – военизированное и гражданское (каждое – на свой манер) – предпринимают действия, приводящие к политизации армии и связанной с нею сферы. Единственное, пожалуй, что пока не обсуждается публично – это вопросы, касающиеся ядерного потенциала страны. Всё остальное – в эпицентре дискуссии.

Существуют социально-демографические различия между теми, кто является приверженцем неомилитаристской идеологии и теми, кто выступает с антимилитаристских позиций. Вторая группа включает, в большинстве своем, ашкеназских евреев, которые делают ставку на космополитическую, индивидуалистическую идеологию, в центре которой – личность, не находящаяся в плену какой бы то ни было традиции, придерживающаяся либеральных воззрений и ориентированная на страны запада. Эти люди принадлежат к среднему классу, а также к высшим слоям социума, и их заинтересованность в «новом Ближнем Востоке» продиктована, в том числе, и экономическими соображениями. Однако к этой группе относятся также и израильские арабы, в большинстве своем не принадлежащие к вышеупомянутым социальным кругам. В свою очередь, к военизированному обществу относятся многие ультраортодоксы (которых в последние годы все более отличает национальная ориентация), поселенцы и их сторонники, а также представители национально-религиозного лагеря. Немалое число его представителей можно охарактеризовать как неотрадиционалистов. В военизированное общество входят, главным образом, выходцы из низших общественных слоев, из менее социально успешных групп еврейского населения, представители сефардских общин, часть из которых, несмотря на девальвацию статуса армии, все еще видят в ней инструмент социальной мобильности. Есть в этой группе и представители других кругов. К их числу относятся киббуцники, для которых армия и оборона страны были и остаются основой существования. В особенности это относится к членам движения «Хакиббуц хамеухад», воспитанным на наследии идеолога рабочего движения Ицхака Табенкина (18871971). К военизированному обществу относятся также идейные наследники Зеэва Жаботинского (18801940).

Важно не «перегнуть палку»: и по сей день Израиль находится в состоянии конфликта с рядом стран ближневосточного региона; и по сей день армия наделена в Израиле особым статусом, а государство сохраняет некоторые черты, свойственные «нации в военной форме». По этим причинам гражданское общество зачастую оказывается не в состоянии представить реальную альтернативу (как на идейном, так и на организационном уровне) обществу военизированному. По этим причинам гражданское общество нередко демонстрирует ограниченность своих возможностей. Об этом свидетельствуют сложности в обретении общественно-правовой легитимации пацифизма, равно как и ситуация, при которой израильские миротворческие движения затрудняются выступить против системы ценностей, являющейся неизбежным следствием высокого статуса армии в социуме, а также отказаться от сопряженных с этой системой символов и традиций. При том, что именно эти ценности и традиции служат залогом развития военизированного общества.

Возможно, некоторые станут утверждать, что военизированное общество опирается на прошлое, в то время как общество гражданское воспринимает «дух времени» и живет настоящим. Соответственно, некоторые усмотрят в отступлении ЦАХАЛа из Ливана, осуществленном в 2000 году, существенное достижение гражданского общества. Другие же истолкуют отсутствие заметных проявлений гражданского протеста в первые полтора года второй интифады как подтверждение того, что военизированное общество играет в Израиле доминирующую роль. Действительно, в данный момент трудно сказать, продолжит ли Израиль идти по пути мирного урегулирования и демилитаризации или же вновь окажется в состоянии конфликта с окружающими его странами. Время покажет, удастся ли гражданскому обществу окрепнуть и повести регион к миру, который будет заключен не между государственными деятелями, а между народами. Или же, напротив, возрастет влияние военизированного общества – кто бы его не представлял, в результате чего армия, силовые решения и вооруженные конфликты продолжат играть центральную роль в формировании израильской действительности.

1 Ури Бен-Элиэзер – доцент кафедры социологии Хайфского университета, один из наиболее известных представителей поколения так называемых «критических социологов», автор книги The Making of Israeli Militarism (Bloomington: Indiana University Press, 1998) и многочисленных научных и публицистических статей. Впервые статья была опубликована на иврите в книге Именем безопасности. Социология мира и войны в Израиле в эпоху перемен под редакцией М. Эль-Хаджа и У. Бен-Элиэзера (Издательство Хайфского университета и издательство «Пардес», 2003), стр. 2976. Перевела на русский язык Нина Хеймец.

2 См., например, статьи А. Харэвена «Возможна ли общая идентичность: мы – израильские граждане?» и Л. Ронигера «Индивидуализм в израильском еврейском обществе 1990-х годов», в книге под ред. А. Бешары, От меня – к нам (Иерусалим: Институт Ван Лир, 1999 [на иврите]).

3 См.: Y. Peled and G. Shafir, «The Roots of Peace-Making: The Dynamics of Citizenship in Israel, 1948–1993» // International Journal of Middle East Studies, vol. 28 (1996), pp. 391–413; Y. Levi, Trial and Error: Israel’s Route from War to De-Escalation (New York: State University of New York Press, 1998).

4 См.: Р. Лев, «Функция армии: между формированием организационной структуры и вопросами занятости» // МаарахотБитвы»], №347 (1996), стр. 44–46 [на иврите]; R. Gal, «Israel», in C.C. Moskos and F.R. Wood (eds.), The Military: More Than Just a Job? (Washington: Pergamon Brassey’s, 1988), pp. 224241.

5 Эпоха постмодернизма характерна тем, что в ней уже не существует единых четких критериев, на основании которых можно судить о действительности. Исчезновение этих критериев свидетельствует не об аномии, дисфункции или дезинтеграции, а о формировании более гибкого мировосприятия, которое претерпевает непрестанные изменения, подвергает критическому анализу казавшиеся прежде абсолютными стандарты знания и морали, а также оспаривает «единственно возможную правду» национального государства, идея которой возникла и широко распространилась в современную эпоху. См.: K. Kumar, From Post-Industrial to Post-Modern Society (Cambridge: Blackwell, 1995).

6 О том, как в современную эпоху связаны между собой статус национального государства и мощь его армии, см.: A. Giddens, The Nation-State and Violence (Berkeley: University of California Press, 1987); M. Mann, The Source of Social Power, II (Cambridge: Cambridge University Press, 1993); B.D. Porter, War and the Rise of the State (New York: Free Press, 1994); C. Tilly, Coercion, Capital and European States (Cambridge: Blackwell, 1995).

7 См.: У. Рам, «Между оружием и хозяйством: Израиль в эпоху локальной глобализации» // Социология исраэлитИзраильская социология»], том 1, 2 (1999), стр. 99–145 [на иврите]; R.B. Barber, Jihad vs. McWorld: How Globalization and Tribalism Are Reshaping the World (New York: Ballantine Books, 1995).

8 См.: A. Giddens, Beyond Left and Right: The Future of Radical Politics (Oxford: Polity Press, 1994).

9 См.: D. Horowitz and M. Lissak, Troubles in Utopia. The Overburdened Polity of Israel (New York: State University of New York Press, 1989).

10 См.: Б. Нойбергер, «Между идеологией и социологией: партии в Израиле, 19502000 гг.» // Медина ве-хевра [«Государство и общество»], том 1, 1 (2001), стр. 7987 [на иврите].

11 Механизмы социального конструирования реальности рассмотрены в изданной также и на русском языке (Москва: «Academia-Центр», 1995) одноименной монографии выдающихся социологов Питера Бергера и Томаса Лукмана (прим. научного редактора).

12 Подробнее об этом см.: U. Ben-Eliezer, «A Nation in Arms: State, Nation and Militarism in Israel» // Comparative Studies in Society and History, vol.37, no. 2 (1995), pp. 264–285.

13 См.: P. Bankewitz, «Maxime Weygand and the Army-Nation Concept in the Modern French Army» // French Historical Studies, vol. 2 (1961), pp. 157–188.

14 Об истоках понятия «гражданский» и его противопоставлении «этатизму» см.: N. Elias, The Civilizing Process (Cambridge: Blackwell, 1994). О понятии «гражданственность» (civility) в его либеральном значении см.: J.C. Alexander, Real Civil Societies: Dilemmas of Institutionalization (London: Sage, 1998).

15 Ярким примером тому, как способность армии подняться над партийно-политическими перипетиями позволила ей влиять на принятие решений национальной важности, служила японская империя. К ней также может быть применено понятие «нация в военной форме»; см.: Y. Nakamura and R. Tobe, «The Imperial Japanese Army and Politics» // Armed Forces and Society, vol. 14, no. 4 (1988), pp. 511525. Современное государство проводит границу между использованием силовых структур внутри страны (за это отвечает полиция) и за ее пределами (для этого существует армия).

16 Это «взаимопонимание» военных и гражданских чиновников (в сочетании с высоким престижем армии, которая воспринимается как символ всей нации и неоднократно характеризуется как ее «школа») является одним из аспектов, объясняющих отсутствие в подобных национальных государствах военных переворотов. Своей редкостью военные перевороты обязаны не демократическому характеру общества, а именно милитаризации сознания его граждан. И в самом деле: когда армия играет в обществе ведущую роль, не обижена ни бюджетом, ни престижем, а влияние военачальников так велико, что его не могут ослабить даже демократические процедуры, зачем ей устраивать восстание? См. U. Ben-Eliezer, «Is a Military Coup Possible in Israel? Israel and French-Algeria in Comparative Historical Sociological Perspective» // Theory and Society, vol. 27, no. 3 (1998), pp. 264285.

17 О милитаристском сознании и том, чем оно отличается от милитаристской политики, см.: V.B. Berghahn, Militarism: The History of an International Debate, 18611979 (Cambridge: Cambridge University Press, 1981); M. Mann, «The Roots and Contradictions of Modern Militarism», in State, War and Capitalism: Studies in Political Sociology (Oxford: Blackwell, 1988), pp. 166–187; B. Kimmerling, «Patterns of Militarism in Israel» // European Journal of Sociology, vol. 34 (1993), pp.196–223; U. Ben-Eliezer, The Making of Israeli Militarism (Bloomington: Indiana University Press, 1998). О том, как милитаризм распространялся в Германии, служа, среди прочего, антитезой набиравшим популярность социалистическим взглядам, см.: G. Best, «The Militarization of European Society, 1870–1914», in J.R. Gills (ed.), The Militarization of the Western World (New Brunswick: Rutgers University Press, 1989), pp.13–29.

18 Протокол заседаний Кнессета от 15 августа 1949 г. [на иврите].

19 Протокол заседаний Кнессета от 2 ноября 1955 г. [на иврите].

20 М. Голани, Летом будет войнаПуть к Синайской кампании, 19551956 (Тель-Авив: издательство Министерства обороны, 1997 [на иврите]); Б. Моррис, Пограничные войны Израиля, 19491956 (Тель-Авив: издательство «Ам овед», 1996 [на иврите]); G. Sheffer, Moshe Sharett. Biography of a Political Moderate (Oxford: Clarendon Press, 1996); U. Ben-Eliezer, The Making of Israeli Militarism, pp. 193222.

21 О деятельности Комиссии под руководством судьи Аграната, расследовавшей обстоятельства Войны Судного дня, см.: Отчет Комиссии Аграната (Тель-Авив: издательство «Ам овед», 1975).

22 Некоторые авторы утверждают, что уже в 1970-е годы степень внутренней мобилизованности израильского общества сильно снизилась. Начало этого процесса связывается с подписанием мирного договора с Египтом, а также с последовавшими за этим событием случаями отказа от службы в армии и неповиновения приказам, которые имели место как в левом, так и в правом флангах политического спектра. В этих утверждениях есть доля истины, однако, если кардинальными принято считать те изменения в обществе, которые происходят не в маргинальных группах, а среди большинства, то следует все же отметить, что этот процесс проявился именно после Первой ливанской войны (19821985 гг.) и начала первой интифады в декабре 1987 г.

23 Очевидно, что эти разногласия зачастую «сглаживались» посредством различных механизмов, смягчавших конфликт между политическими воззрениями индивида и его гражданской оппозицией происходящему, с одной стороны, и необходимостью выполнять поставленные перед ним военными задачами и повиноваться приказам, какими бы нелегкими они ни были, с другой; см.: E. Ben-Ari, «Masks and Soldiering: The Israeli Army and the Palestinian Uprising» // Cultural Anthropology, vol. 42 (1995), pp. 264285. Различия в политических воззрениях солдат имели место даже в киббуцной среде, невзирая на тот факт, что в воспитавшей их социальной среде служба в армии рассматривалась как один из основополагающих этапов жизненного цикла личности. О реакции солдат-уроженцев киббуцев на службу в армии на контролируемых территориях в период интифады см.: Y. Dar, S. Kimhi, N. Stadler and A. Epstein, «The Imprint of the Intifada: Response of Kibbutz-Born Soldiers to Military Service in the West Bank and Gaza» // Armed Forces and Society, vol. 26, no. 2 (2000), pp. 285311.

24 См.: N.R. Keddie, «The End of the Cold War and the Middle East», in M.J. Hogan (ed.), The End of the Cold War: Its Meaning and Implications (Cambridge: Cambridge University Press, 1992).

25 См.: J. Muller, «Quiet Cataclysm: Some Afterthoughts on World War III», in M.J. Hogan (ed.), The End of the Cold War.

26 См.: У. Бен-Элиэзер, «Существует ли в Израиле гражданское общество? Политика и идентичность в новых общественных организациях» // Социология исраэлит [«Израильская социология»], том 2, 1 (1999), стр. 51–98 [на иврите].

27 См.: R. Ingelhart, The Silent Revolution. Changing Values and Political Style among Western Publics (Princeton: Princeton University Press, 1977).

28 См.: U. Beck, «From Industrial Society to Risk Society: Questions of Survival, Social Structure and Ecological Enlightenment» // Theory, Culture and Society, vol. 9 (1992), pp. 97123; У. Бек, Общество риска. На пути к другому модерну (Москва: издательство «Прогресс», 2000).

29 См.: Г. Яцив, Секторальное общество (Иерусалим: издательство Института Бялика, 1999 [на иврите]); Б. Киммерлинг, «Новые израильтяне: множественность культур без мультикультурализма» // Альпаим [«Две тысячи»], №16 (1998), стр. 264–308 [на иврите].

30 Э. Коэн, «Создатели правого лагеря, здесь и сейчас» // Ха’арец [«Страна»], 27 февраля 2001 г. [на иврите].

31 См.: С. Коэн, «ЦАХАЛ: От народной армии – к профессиональной», в книге под ред. М. Лиссака и Б. Кней-Паза Израиль на пороге третьего тысячелетия (Иерусалим: издательство им. Магнеса, 1996 [на иврите]). В англоязычной литературе используется термин role extraction.

32 Д. Садэ, «Демобилизация из соображений экономии» // Едиот ахронот [«Последние известия»] , 29 апреля 1993 г. [на иврите].

33 См.: N. Elias, The Civilizing Process. Норберт Элиас пессимистично оценивал шансы на то, что насилие будет искоренено посредством выведения его за рамки принятых общественных взаимоотношений.

34 Термин «военизированное общество» был введен Р. Жирарде (см.: R. Giardet, La Societe Militairede 1815 a Nos Jours, Paris: Perrin, 1998). Следует отметить, что в данной статье этот термин употреблен в другом значении.

35 Приложение к газете Ха’арец [«Страна»], 6 ноября 1998 г. [на иврите].

36 О данном подходе, характерном для высокопоставленных офицеров ЦАХАЛа, после отставки начинающих политическую карьеру, см.: У. Бен-Элиэзер, «От нации в военной форме к постмодернистской армии: военная политика в Израиле в эпоху перемен» // Тарбут демократит [«Демократическая культура»], №45 (2000), стр. 55–98 [на иврите].

37 Так называемая «Хартия Кинерет» была сформулирована ассоциацией, выбравшей себе название «Форум национальной ответственности». Обнародование «Хартии Кинерет» сопровождалось широкой полемикой в интеллектуальных кругах, однако, очень скоро этот документ был благополучно забыт.

38 А. Харэль, «Генералы запаса призовут к ликвидации ПНА» // Ха’арец [«Страна»], 31 января 2002 г. [на иврите].

39 Антитеза известного лозунга «Хорошо умереть за свою страну!»

40 Ю. Нив, «Гефен-младший и его война с миром» // Приложение к газете Едиот ахронот [«Последние известия»], 14 ноября 1996 г. [на иврите].

41 Газета Едиот ахронот [«Последние известия»], 14 ноября 1996 г. [на иврите].

42 Газета Едиот ахронот [«Последние известия»], 14 августа 1996 г. [на иврите].

43 Районы, населенные преимущественно выходцами из стран Северной Африки, отличающимися невысоким социально-экономическим статусом.

44 «Новые солдаты» // Приложение к газете Ха’арец [«Страна»], 20 сентября 1998 г. [на иврите].

45 Так, например, секция подготовки к военной службе под руководством Юваля Илема была основана приблизительно четверть века назад. В тренировках, которые проходили на побережье, примыкающем к Герцлии-Питуах, приняли участие около двух тысяч допризывников. При этом занятия в секции – платные.

46 См.: Г. Барон, «Система военных сборов ЦАХАЛа в состоянии распада» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 26 ноября 1996 г. [на иврите].

47 «21-й профиль – это уже не стыдно» // Маарив, 6 августа 1996 г. [на иврите].

48 Газета Едиот ахронот [«Последние известия»], 6 августа 1996 г. [на иврите].

49 Газета Ха’арец [«Страна»] , 10 января 1997 г. [на иврите].

50 Газета Ха’арец [«Страна»] , 9 октября 1996 г. [на иврите].

51 Газета Маарив, 4 ноября 1999 г. [на иврите].

52 Газета Ха’арец [«Страна»], 15 октября 1998 г. [на иврите].

53 7 дней, приложение к газете Едиот ахронот [«Последние известия»], 30 мая 1997 г. [на иврите].

54 Маарив, 18 декабря 1994 г. [на иврите].

55 Р. Майберг, «Хуже некуда» // Маарив, 18 декабря 1994 г. [на иврите].

56 М. Узиэль, «Горе нам!» // Маарив, 18 декабря 1994 г. [на иврите].

57 Листовка «Нового профиля», движения за укоренение гражданских ценностей в израильском обществе, в которой перефразирован известный лозунг «Боевые части – это круто, парень».

58 Ш. Авинер, «Национализм и нравственность в учении рава Цви Иехуды Кука», в сборнике Военные обычаи – статьи и решения проблем военной службы, опубликованные в ежемесячнике Итурей коаним (Иерусалим: издательство иешивы «Атерет коаним», 1994 [на иврите]).

59 А. Минц, «Армия тоже виновата» // Некуда [«Точка»], апрель, 1996 г. [на иврите].

60 Э. Хаэцни, «Первый подозреваемый» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 14 августа 1996 г. [на иврите].

61 В октябре 2001 г. министр туризма Рехаваам Зеэви был убит в иерусалимской гостинице «Hyatt» боевиками из организации Народный фронт освобождения Палестины. В марте 2006 г. его убийцы были арестованы израильскими силами безопасности, и впоследствии Иерусалимский окружной суд признал их виновными в преднамеренном убийстве министра (прим. научного редактора).

62 Р. Зеэви, «Ой, страна моя, моя Родина» // Маарив, 9 августа 1996 г. [на иврите].

63 В ЦАХАЛе появились и религиозные генералы: Яаков Амидрор, возглавивший Управление военных училищ, Элазар Штерн (занявший в июле 2004 г. пост руководителя отдела личного состава) и Яир Наве, ставший в январе 2005 г. командующим Центральным военным округом (прим. научного редактора).

64 А. Харэль, «Дал тебе бой» // приложение к газете Ха’арец [«Страна»], 10 марта 2000 г. [на иврите].

65 Л. Галили, «Под эгидой совета поселений Иудеи и Самарии» // Ха’арец [«Страна»], 28 сентября 1997 г. [на иврите]. Киббуцное движение также учредило курсы по подготовке к призыву. Это решение во многом объясняется желанием создать структуру, чьи воспитанники не уступали бы в воинском духе подросткам из религиозно-поселенческого лагеря. См. А. Харэль, «Киббуцник, будь готов и в атаку!» // Ха’арец [«Страна»], 25 августа 1998 г. [на иврите].

66 Л. Галили, «Грустная история светского покаяния» // Ха’арец [«Страна»], 28 сентября 1997 г. [на иврите].

67 См.: G. Ben-Dor, A. Pedahzur, and B. Hasisi, «Israel’s National Security Doctrine under Strain: The Crisis of the Observe Army» // Armed Forces and Society, vol. 28, no. 2 (2002), pp. 233255.

68 Журнал Некуда [«Точка»], №171, сентябрь, 1993 г. [на иврите]. В реальности, впрочем, в 1990-е гг. никто из еврейских поселенцев не был изгнан с мест своего проживания. Ликвидация двадцати пяти еврейских поселений Газы и Северной Самарии, сопровождавшаяся эвакуацией их жителей, произошла в августе 2005 года (прим. научного редактора).

69 Сравнительный анализ этих групп представлен в статье.: А. Эпштейн, «Между «снижением мотивации» и массовым уклонением от службы: кризис нормативной системы обязательств граждан по отношению к армии в 1990-е годы», в книге Во имя безопасности. Социология мира и войны в Израиле в эпоху перемен, под ред. М. Эль-Хаджа и У. Бен-Элиэзера (Хайфский университет: издательство «Змора–Бетан» и издательство «Пардес»), стр. 215–239 [на иврите].

70 «Заявление офицеров» // Ха’арец [«Страна»], 25 января 2002 г. [на иврите]; «Письмо офицеров, 2002» // приложение 7 дней к газете Едиот ахронот [«Последние известия»], 25 января 2002 г. [на иврите].

71 Газета Ха’арец [«Страна»], 1 февраля 2002 г. [на иврите].

72 М.Н., «Этот протест не следует прекращать», // Ха’шавуа ба’киббуц ха’арци [«Еженедельные новости киббуцного движения»], №1500, 8 февраля 1985 г. [на иврите].

73 «То, что видно оттуда, не видно отсюда» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 27 сентября 1997 г. [на иврите].

74 Газета Едиот ахронот [«Последние известия»], 5 марта 1999 г. [на иврите].

75 Э. Алон, «Пятая мать» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 3 апреля 1999 г. [на иврите]. См. также похожее высказывание отца, гордящегося своим сыном-солдатом: Урбах, «Тревога и гордость» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 5 марта 1999 г. [на иврите].

76 Гольдберг, «Эллис хочет крылья» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 22 июня 1995 г. [на иврите]; см. также решение Верховного суда 4541/94 от 21 июня и 8 ноября 1995 г. // Собрание постановлений Верховного суда Израиля, том 39 (4), стр. 94 и далее ]на иврите[.

77 Газета Едиот ахронот [«Последние известия»], 15 мая 1998 г.; а также А. Харэль, «Военно-морские силы начали рассматривать женские кандидатуры на курсы боцманов» // Ха’арец [«Страна»], 2 сентября 1998 г. [на иврите].

78 Газета Едиот ахронот [«Последние известия»], 1 апреля 2000 г. [на иврите].

79 Г. Корен, «Нас оценили не сразу» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 22 августа 2001 г. [на иврите].

80 «Боевые части – это круто, сестра» // приложение к газете Едиот ахронот [«Последние известия»], 16 апреля 1999 г. [на иврите].

81 Газета Ха’арец [«Страна»], 15 февраля 1995 г. [на иврите].

82 «Лучшую девушку – в ВВС!» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 1 января 1999 г. [на иврите].

83 «Единственная в стране женщина – боевой командир» // Ба’махане [«В лагере»], №35, 29 мая 1991 г. [на иврите].

84 «Солдатка была артиллеристом на ученьях» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 11 мая 2000 г. [на иврите].

85 Журнал Ба’махане [«В лагере»], 13 декабря 1991 г. [на иврите].

86 Журнал Ба’махане [«В лагере»], 12 февраля 1992 г. [на иврите].

87 Закон о всеобщей воинской обязанности (объединенная версия) от 1986 г., поправка №11 от 10 января 2000 г.

88 См.: J. Robbins and U. Ben-Eliezer, «New Roles or New Times? Gender Inequality and Militarism in Israel’s Nation in Arms» // Social Politics, vol.7, no. 3 (2000), pp. 309342.

89 «Народная армия стала родительской» // Маарив, 15 мая 1992 г. [на иврите].

90 Газета Едиот ахронот [«Последние известия»], 13 июля 1994 г. [на иврите]

91 Газета Едиот ахронот [«Последние известия»], 4 января 1998 г. [на иврите].

92 Газета Едиот ахронот [«Последние известия»], 4 января 1994 г. [на иврите].

93 А. Рапопорт, «В Голани снова мятеж» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 1 декабря 1999 г. [на иврите].

94 А. Харэль, «Мятеж в бригаде Голани» // Ха’арец [«Страна»], 1 февраля 1999 г. [на иврите].

95 И. Кацир, Материнский отряд (Тель-Авив: издательство Министерства обороны, 1993 [на иврите]).

96 См.: Х. Герцог, «Мирный процесс и статус женщины в Израиле», в книге Когда наступит мир: влияние и социальные аспекты, под ред. Х. Офаз (Иерусалим: издательство Министерства просвещения, 1999), стр. 25–36 [на иврите].

97 См.: Т. Катриэль, Ключевые слова (Хайфа: издательство Хайфского университетаиздательство «Змора–Бетан», 1999), стр. 131–147 [на иврите].

98 Подобную точку зрения высказывают некоторые американские исследователи. См.: C.C. Moskos and F.R. Wood (eds.), The Military: More Than Just a Job?; J. Burk, The Adaptive Military (New Brunswick: Transaction, 1994).

99 M.W. Segal, «The Military and the Family as Greedy Institutions» // Armed Forces and Society, vol. 13, no. 1 (1986), pp. 938.

100 См.: М. Шавит, «Участие родителей в делах армии и их вмешательство в вопросы военной службы: ЦАХАЛ и израильская семья». Магистерская диссертация (Тель-Авивский университет, 1996 [на иврите]).

101 Р. Розенталь, Семья Бофора (Тель-Авив: издательство «Сифрият поалим», 1989 [на иврите]). По мотивам этой книги была написана пьеса «Один другому», поставленная в начале 1990-х гг. в тель-авивской театральной студии «Галерея Буграшов».

102 Газета Едиот ахронот [«Последние известия»], 21 апреля 1993 г. и 16 февраля 1994 г. [на иврите].

103 «Шула Мелет – трагедия матери» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 8 февраля 1994 г. [на иврите].

104 Газета Едиот ахронот [«Последние известия»], 11 августа 1992 г. [на иврите].

105 «Бен-Яир не предаст суду офицеров, замешанных в трагедии троса» // Ха’арец [«Страна»], 26 марта 1996 г. [на иврите].

106 Газета Ха’арец [«Страна»], 8 декабря 1996 г. [на иврите].

107 Газета Ха’арец [«Страна»], 11 мая 1977 г. [на иврите]; газета Едиот ахронот [«Последние известия»], 11 мая 1977 г. [на иврите].

108 Газета Ха’арец [«Страна»], 2 апреля 1997 г. [на иврите].

109 Рабочий документ Форума командующих полками и батальонами запаса, составленный полковником запаса Арье Найгером.

110 Н. Барнеа, «Родители погибших солдат против государства» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 13 июня 1994 г. [на иврите]. См. также: газета Маарив, 30 июня и 7 июля 1995 г. [на иврите].

111 «Я утешал офицера, виновного в гибели моего сына» // Маарив, 30 июня 1995 г. [на иврите].

112 Газета Ха’арец [«Страна»], 18 января 1999 г. [на иврите]; А. Харэль, «Море отрицаний» // Ха’арец [«Страна»], 22 марта 1999 г. [на иврите].

113 А. Хамеири, «Следует решить, что это – их могила. Точка» // Ха’арец [«Страна»], 31 мая 1999 г. [на иврите].

114 Газета Ха’арец [«Страна»], 29 января 1999 г. [на иврите].

115 Этот роман был издан иерусалимским издательством «Библиотека Алия» в переводе на русский язык.

116 См.: Ш. Тевет, Моше Даян. Биография (Иерусалим: издательство «Шокен», 1971), стр. 385 [на иврите].

117 Газета Маарив, 23 апреля 1958 г. [на иврите].

118 «Матери погибших воинов» // Маарив, 5 мая 1957 г. [на иврите].

119 М. Кафра, «Солдаты плачут во весь голос» // Маарив, 9 февраля 1993 г. [на иврите].

120 Н. Барнеа, «Не солдатам, а родителям необходим военный психиатр» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 6 июня 1997 г. [на иврите].

121 Газета Ха’арец [«Страна»], 4 марта 1999 г. [на иврите].

122 Газета Едиот ахронот [«Последние известия»], 3 марта 1999 г. [на иврите].

123 В июне 2005 г. он был повышен до чина генерала и назначен главой оперативного отдела Генерального штаба ЦАХАЛа, а в сентябре 2006 г. возглавил Северный военный округ (прим. научного редактора).

124 См.: Приложение к газете Ха’арец [«Страна»], 10 сентября 1999 г. [на иврите].

125 А. Рингель-Хофман, «Свобода выражения утраты» // Едиот ахронот [«Последние известия»], 24 августа 1998 г. [на иврите].

126 G.L. Mosse, Fallen Soldiers: Reshaping the Memory of the World Wars (New York: Oxford University Press, 1991).

127 Основной закон о свободе и достоинстве человека вступил в силу 25 марта 1992 г.

128 В 2004 г. продолжавшаяся десять лет каденция Д. Дорнер в качестве судьи Верховного суда закончилась. Позднее она была избрана председателям Совета по делам прессы (прим. научного редактора).

129 6 июня 1993 г. Высший суд справедливости отклонил иск 5688/92 Шмуэль Ваксельбаум и Хава Ваксельбаум против министра обороны // Собрание постановлений Верховного суда Израиля, том 37 (2), стр. 812 и далее ]на иврите[. Однако 15 ноября 1993 г. Высший суд справедливости принял просьбу семьи Ваксельбаум провести дополнительное заседание по данному делу, и на сей раз Высший суд справедливости в своем решении от 27 марта 1995 г. иск частично удовлетворил. См: решение по иску 3299/93 Шмуэль Ваксельбаум и Хава Ваксельбаум против министра обороны // Собрание постановлений Верховного суда Израиля, том 39 (2), стр. 195 и далее ]на иврите[ (прим. научного консультанта).

130 «Верховный суд отклонил иск семьи погибшего воина» // Ха’арец [«Страна»], 24 сентября 1998 г. [на иврите].

131 Газета Маарив, 6 мая 1992 г. [на иврите].

132 М. Шакед, «Личная память» // Маарив, 23 апреля 1994 г. [на иврите].

133 Строчка из одноименного стихотворения израильской поэтессы Зельды (Зельды Шнеерсон-Мишковской, 19141984).

134 Н. Йонатан, «К воспоминаниям» // Маарив, 28 апреля 1998 г. [на иврите].

135 См.: Х. Навэ, «Об утрате, трауре и гибели детей в мировосприятии израильтян» // Альпаим [«Две тысячи»], №16 (1998), стр.85–120 [на иврите].

136 «Битва за надгробье» // Аль ха-мишмар [«На страже»], 15 декабря 1989 г. [на иврите].

137 В этой бригаде Эрез Герштейн служил на протяжении многих лет, а в 19951998 гг. командовал ею (прим. научного редактора).

138 Отрывок из Псалма 91 («Праведник цветет, как пальма, возвышается подобно кедру на Ливане»). Кедр – значение имени Эрез [ивр.]. См.: Газета Маарив, 3 марта 1999 г. [на иврите]; Газета Ха’арец [«Страна»], 4 марта 1999 г. [на иврите].

139 Газета Маарив, 23 марта 1993 г. [на иврите].

140 «Священные коровы траура» // приложение к газете Ха’арец [«Страна»], 31 июля 1998 г. [на иврите].

141 Танахический герой. Глава армии царя Саула.

142 Предводитель антиримского восстания в Иудее, в 132135 гг. н.э.

143 Газета Маарив, 19 марта 1999 г. [на иврите].

144 Газета Ха’арец [«Страна»], 31 июля 1998 г. [на иврите].

145 Журнал Некуда [«Точка»], №176, март 1994 г. [на иврите].

146 «Возвращаясь к Трумпельдору» // Маарив, 8 марта 1998 г. [на иврите].

147 Газета Маарив, 3 мая 1998 г. [на иврите].