Том второй. Глава V

Заведомо неправомерный приказ: трагедия в Кфар-Касеме и проблемы отношений между евреями и арабами в Израиле1

Игаль Илем

12 декабря 1956 года глава израильского правительства Давид Бен-Гурион сделал в Кнессете следующее заявление: «Мне следует сообщить Кнессету о трагическом происшествии, потрясшем наши ряды, основные детали которого были незамедлительно обнародованы правительством, а после того, как был получен отчет специальной следственной комиссии, оно было предано огласке во всех его ужасающих подробностях. 29 октября 1956 года, когда началась Синайская кампания, в нескольких деревнях, расположенных на восточной границе, с целью соблюдения спокойствия был объявлен комендантский час. Обязанность следить за выполнением указаний командования была возложена на одно из подразделений пограничных войск, и жителям деревень было запрещено появляться на улицах с пяти вечера и до шести утра. В целом, жители деревень исправно соблюдали комендантский час. В некоторых деревнях несколько местных жителей вернулись домой позднее указанного срока и были расстреляны солдатами пограничных войск. Среди жертв помимо мужчин были также женщины и дети»2.

В момент выступления Д. Бен-Гурионом в Кнессете, в котором он излагал некоторые подробности этого трагического происшествия, по стране уже поползли слухи о трагедии в деревне Кфар-Касем. Хотя правительство и сообщило о случившемся уже 6 ноября, сразу по окончании боевых действий, это было сделано в чрезвычайно лаконичной форме – говорилось об убийстве нескольких жителей арабской деревни и о том, что назначена специальная комиссия, которой поручено расследовать этот случай. Д. Бен-Гурион распорядился о расследовании сразу же после того, как ему стало известно о происшествии в деревне Кфар-Касем. Комиссия подала ему свой отчет уже 6 ноября, и на основании содержащихся в нем выводов к уголовной ответственности был привлечен командир подразделения, а также десять подчиненных ему солдат. Но, несмотря на это, глава правительства (бывший также и министром обороны) был вынуждены довести до сведения депутатов подробности этого происшествия только после того, как различные политические и общественные органы приложили значительные усилия для распространения информации о совершенном в деревне Кфар-Касем преступлении3.

В Кфар-Касеме – крупной арабской деревне, расположенной к востоку от Рош Ха-Айн рядом с иорданской границей4 и насчитывавшей более двух тысяч жителей – взвод пограничных войск под командованием лейтенанта Габриэля Дахана расстрелял несколько десятков гражданских лиц под тем предлогом, что местные жители нарушили комендантский час. Сорок семь человек, в числе которых находились пятнадцать женщин и одиннадцать детей в возрасте от 8 до 15 лет, были хладнокровно расстреляны солдатами пограничных войск по приказу своего командира. Это случилось при следующих обстоятельствах.

29 октября после полудня, с началом войны с Египтом (известной в израильской истории как операция «Кадеш»), в деревнях, относящихся к «малому треугольнику» (между Петах-Тиквой и Нетанией), был веден комендантский час. Приказ был обнародован в полдень того же дня, и деревенские жители, которые с утра отправились на полевые работы, разумеется, не имели о комендантском часе ни малейшего понятия. В деревнях треугольника, находившихся в ведении военной администрации5, комендантский час обычно начинался в девять вечера и заканчивался в четыре утра. Однако в тот день, когда началась операция «Кадеш», комендантский час был введен на четыре часа раньше. Такое решение было принято в полдень того же дня, тогда как уведомление об этом деревенские старшины получили буквально за полчаса до его вступления в силу. Командир подразделения пограничных войск майор Шмуэль Малинки был вызван к командиру пятой дивизии полковнику Иссахару (Ишке) Шадми и получил от него приказ о введении комендантского часа. Распоряжение носило чрезвычайно жесткий характер: не следует проводить аресты, нужно стрелять на поражение в каждого нарушителя. Ш. Малинки спросил, что делать с теми деревенскими жителями, которые вернутся к вечеру с полевых работ, ничего не зная о введении комендантского часа. На это полковник И. Шадми ответил: «Да смилуется над ними Господь» .

Ш. Малинки не стал вдаваться в то, что было выше его понимания. В его глазах смысл приказа был предельно ясен. В кругу командного состава подразделения, в присутствии бригадных и взводных командиров Ш. Малинки разъяснил своим подчиненным, что запрещается трогать тех, кто находится дома, но если кто-либо из деревенских жителей окажется на улице, следует стрелять на поражение. Не нужно никого арестовывать, – сказал Ш. Малинки – а если и будут несколько убитых, это лишь поможет обеспечить соблюдение комендантского часа в последующие ночи6.

Сразу же после задержания ни о чем не подозревавшие деревенские жители, вернувшиеся домой с полевых работ, были поставлены к стенке и хладнокровно расстреляны, в соответствии с четким приказом майора Ш. Малинки. Командир дислоцированного в деревне взвода лейтенант Габриэль Дахан подал личный пример своим подчиненным и, собственноручно нажав на курок, «скосил» выстроившихся перед ним в ряд ни в чем не повинных граждан. Объяснения и мольбы задержанных не помогли. Несколько деревенских жителей, на глазах у которых были расстреляны их близкие, попытались бежать и скрыться в полях или внутри домов, однако они были пойманы один за другим и безжалостно убиты.

Все это случилось на въезде в деревню. Аресты происходили и в других местах, но там местные жители спаслись благодаря присутствию, если не добросердечия, то, по крайней мере, здравого смысла. Солдаты пограничных войск и их командиры в большинстве своем понимали, что не следует расстреливать ни в чем не повинных граждан, которые ничего не знали о введенном в этом районе комендантском часе. Жителям деревни Кфар-Касем не повезло, поскольку они оказались в пределах южного сектора в зоне ответственности бригады капитана Хаима Леви, который не потрудился проинструктировать своих подчиненных и не дал им достаточно четких указаний, возложив ответственность на взводных командиров. В противовес этому, в северном секторе командир второй бригады капитан Иехуда Френкенталь разъяснил находящимся под его началом командирам и солдатам, что не следует открывать огонь до 18:30 и необходимо воздерживаться от причинения вреда тем деревенским жителям, которые возвращаются домой с полевых работ уже после начала комендантского часа. В секторе И. Френкенталя никто из гражданского населения не пострадал, за исключением одного единственного случая, когда житель Тайбе был застрелен, не откликнувшись на приказ патруля стоять на месте.

В других населенных пунктах южного сектора комендантский час также прошел без человеческих жертв, поскольку другие взводные командиры, включая самого бригадного командира капитана Х. Леви, повели себя человечно и не восприняли буквально жестокое распоряжение майора Ш. Малинки. Лишь в деревне Кфар-Касем взводный командир последовал букве приказа, что привело к гибели сорока семи жителей деревни, а также к нанесению тяжких увечий еще одиннадцати гражданам, и все это лишь за полтора часа. Г. Дахан не придерживался четкой линии поведения: он дважды сжалился над жителями деревни, оказавшимися в его руках. В первом случае он сохранил жизнь двум подросткам, мальчику и девочке, которые оказались в одной группе с тремя взрослыми людьми – двоих детей он отправил по домам, а остальных расстрелял. Во втором случае он помиловал двадцать три деревенских жителя, вернувшихся с полевых работ на грузовике. Г. Дахан проводил грузовик до въезда в деревню, после чего позволил новоприбывшим благополучно вернуться в свои дома. Но затем он продолжил бойню, убивая каждого, кто прибывал в деревню. Около шести часов вечера Ш. Малинки получил по переговорному устройству донесение о том, что в деревне Кфар-Касем происходят массовые убийства, и тотчас же приказал прекратить огонь по всему сектору и вести себя максимально сдержанно.

Бойня, учиненная на въезде в деревню, потрясла израильскую общественность и представителей различных государственных органов. Все, кто в той или иной степени были причастны к этому отвратительному преступлению, предстали перед судом, начиная с непосредственных исполнителей – рядовых солдат, подчинявшихся приказам своего командира, и заканчивая полковником И. Шадми, отдавшим распоряжение о расстреле нарушителей. Военный суд, возглавляемый судьей полковником Биньямином Халеви, признал виновными восемь из одиннадцати обвиняемых и оправдал троих. Майора Шмуэля Малинки суд приговорил к 17 годам тюремного заключения, лейтенанта Габриэля Дахана – к 15 годам, остальных обвиняемых – к тюремному заключению на срок от четырех до семи лет. Трибунал признал полковника И. Шадми ответственным за ту трагическую последовательность событий, которая привела к гибели ни в чем не повинных граждан, и порекомендовал привлечь его к суду. И. Шадми и в самом деле предстал перед судом, который снял с него обвинение в убийстве, однако нашел его виновным в злоупотреблении служебным положением, поскольку «он распорядился обеспечивать соблюдение комендантского часа посредством огня на поражение без предварительного ареста и расследования, что привело к многочисленным жертвам среди мирного населения». Его приговорили к штрафу. Все без исключения обвиняемые, приговоренные к различным срокам лишения свободы, были освобождены до ноября 1959 года в рамках подписанной президентом амнистии.

Нельзя сказать, что справедливость была соблюдена, и обвиняемые понесли адекватное наказание за совершенные ими злодеяния. Выступая перед депутатами Кнессета, Д. Бен-Гурион не упустил возможности лишний раз поведать о высокой морали еврейского народа, что явным образом противоречило произошедшим в деревне Кфар-Касем событиям: «Еврейский народ и все конструктивные силы человечества всегда отличались почтительным отношением к человеческой жизни. «Не убий» является первой из десяти заповедей, данных нам на горе Синай. И нет на свете такого народа, который столь же ценит человеческую жизнь, вне зависимости от пола, расы, религии и национальности, сколь ценит ее еврейский народ. Согласно заповедям Торы, следует не только предоставить равные права представителям иных народностей, живущим среди нас, но и относиться к ним с любовью. Израильские арабы являются такими же гражданами, как и мы с вами, и их жизни ничуть не менее святы, нежели жизни других людей. Эти два принципа были вопиющим образом попраны, и я уверен, что депутаты солидарны со мной в тех чувствах, которые я попытался передать в своей речи. И пусть же в Государстве Израиль никогда впредь не произойдет ничего подобного»7.

Второй премьер-министр Израиля Моше Шарет видел ситуацию несколько иначе, о чем он говорил и писал неоднократно. Показательны его слова, сказанные в январе 1961 года: «Как-то раз солдаты Армии обороны Израиля, движимые слепой местью, убили нескольких арабов8. Я намеренно употребил словосочетание «слепая месть», поскольку можно сказать, что любая месть слепа, но это не так. Одно дело если Реувен убивает Шимшона и тогда брат Шимшона убивает Реувена – это месть, но месть не слепая. Однако в том случае были убиты посторонние люди, которые не имели никакого отношения к совершенному злодеянию. Такая месть абсолютно слепа. Однако никто не сделал никаких выводов из происшедшего, никого не отстранили от должности или хотя бы понизили в звании. Затем последовали трагические события в деревне Кфар-Касем, и я не возьмусь отрицать какую-либо связь между этими двумя случаями. Те, кто были ответственны за происходящее, вновь не сделали никаких выводов. Это не значит, что в обществе в целом – в армии, в полиции – никто ничему не научился. Напротив, научились не придавать большого значения арабской крови. После этого президент подписал акт об амнистии виновникам преступления, совершенного в деревне Кфар-Касем, и вновь делаются соответствующие выводы. Я, к сожалению, мог бы продолжить эту цепочку»9.

И действительно, когда Д. Бен-Гурион выступил в Кнессете и решительно осудил учиненную в деревне Кфар-Касем резню, М. Шарет написал в своем дневнике немало критических слов по поводу манеры главы правительства постоянно превозносить еврейскую мораль, «мораль пророков», единственную и неповторимую: «Подход, который всегда меня возмущал: как будто только в наши уши было нашептано «не убий», как будто уважение к человеческой жизни свойственно только нам, и как будто столь ужасающее само по себе преступление, совершенное представителями других народов, являлось бы менее ошеломляющим и возмутительным»10.

М. Шарет также упомянул о том, что в выступлении Д. Бен-Гуриона содержался существенный пробел. Глава правительства ничего не сказал о той роли, которую сыграла армия в этой истории: «В сообщении говорилось исключительно о солдатах пограничных войск, как будто ответственность за содеянное целиком ложится на их плечи. В действительности же виноват, прежде всего, тот представитель военного командования, который распорядился о введении комендантского часа столь диким образом»11. Можно догадаться, и даже понять, какие именно мотивы подвигли Д. Бен-Гуриона на сокрытие истинной роли армии в этой истории. В той системе ценностей, которую Д. Бен-Гурион старался привить израильскому обществу, Армия обороны Израиля занимала особое место: «Только армия может и должна сплачивать людей в процессе построения новой нации», – провозгласил Д. Бен-Гурион, представляя в Кнессете проект Закона о всеобщей воинской обязанности в августе 1949 года12.

Тем не менее, армейские командиры сыграли ключевую роль в той трагедии, которая произошла в Кфар-Касеме. Именно полковник И. Шадми, командир дивизии, ответственной за безопасность в том районе, в пределах которого располагалась деревня Кфар-Касем, явился инициатором особого распоряжения о введении комендантского часа. В тех инструкциях, которые министр обороны передал Генеральному штабу, было ясно сказано, что не следует нарушать покой и ломать привычный образ жизни местного населения, находящегося под властью военной администрации. Командующий Центральным военным округом Цви Цур провел утром 29 октября 1956 года ряд совещаний, на которых уведомил командиров дивизий о тех распоряжениях, которые были получены от министра обороны. Воспользовавшись случаем, полковник И. Шадми попросил разрешения ввести в своем секторе расширенный комендантский час для того, чтобы израильские войска могли без помех занять боевые позиции вдоль иорданской границы, а также чтобы «предотвратить нанесение физического ущерба местным жителям, которые могут в ночные часы оказаться вблизи укрепленных пунктов израильской армии».

Ирония судьбы состоит в том, что столь благородные мотивы привели, в конечном итоге, к гибели десятков жителей деревни Кфар-Касем. Но, может быть, это была усмешка дьявола, поскольку Иссахару Шадми не удалось убедить судей в том, что отданные им Шмуэлю Малинки распоряжения не содержали таких формулировок, как: «пусть смилуется над ними Господь», «никаких сантиментов», «не проводить арестов», «это даже к лучшему, если в первую ночь будут несколько убитых», «тот, кто выйдет из дома, будет расстрелян». Сам И. Шадми отрицал большинство приписываемых ему высказываний, однако признал, что отдал приказ стрелять в каждого, кто выйдет из дома13. При этом он утверждал, что выражение «пусть смилуется над ними Господь» было произнесено не в ходе личной беседы с Ш. Малинки, а на заседании командного состава дивизии, когда один из бригадных командиров спросил его, что делать с теми арабами, которые проживают в уединенных жилищах вблизи границы и имеют обыкновение бродить по ночам.

Свидетельские показания полковника Мишеля Шахама, возглавлявшего отдел по делам военной администрации при Генеральном штабе, также не подкрепили сомнительную версию, представленную И. Шадми. Полковник М. Шахам рассказал, что во время выяснения обстоятельств дела, происходившего в кабинете генерала Цви Цура в ту же ночь после полуночи при участии И. Шадми и Ш. Малинки, последний процитировал полученные им в ходе беседы с И. Шадми распоряжения и тот промолчал, что было истолковано как подтверждение показаний Ш. Малинки. Генерал Ц. Цур также предположил, что события в деревне Кфар-Касем произошли вследствие недоразумения, возникшего между Ш. Малинки и И. Шадми. Ш. Малинки не понял образной манеры изложения, свойственной полковнику И. Шадми: «Тот, кто не знаком с ним близко, затруднится понять, что он в действительности имеет в виду. Малинки, по всей видимости, не понял»14. Генерал Ц. Цур, таким образом, не сомневался в том, что И. Шадми и в самом деле произнес эти слова. Однако командующий округом предположил, что если бы Ш. Малинки, также как и И. Шадми, прошел бы тот же боевой путь, будучи воином ПАЛЬМАХа, а затем, во время второй мировой войны, пребывая в рядах британской армии, научился бы столь же трепетно относиться к военной дисциплине, он, конечно же, не истолковал бы слова И. Шадми столь нелепым образом, имевшим столь трагические последствия.

Суд посчитал неубедительной представленную И. Шадми версию происшедшего. Он признал его виновным в даче майору Ш. Малинки заведомо неправомерных указаний, приведших к гибели мирного населения. Кроме того, суд постановил, что введение комендантского часа представляло собой незаконное действие, поскольку соответствующие полномочия вверены военной администрации, а не командованию округа. При этом суд подчеркнул, что следует проводить разграничения между неправомерностью комендантского часа и неправомерностью приказа об убийстве мирных граждан. Подобный приказ был заведомо неправомерен, независимо от того, носил ли комендантский час законный характер.

Суд не приговорил И. Шадми к какому-либо наказанию, поскольку военная прокуратура не выдвинула против него никакого обвинения. В ходе судебного разбирательства военный прокурор даже прилагал значительные усилия, чтобы снять с И. Шадми какую бы то ни было ответственность за происшедшее. Не вызывает сомнений тот факт, что руководство армии постаралось сделать все, чтобы не запятнать репутацию ЦАХАЛа. Однако, учитывая недвусмысленное постановление окружного военного суда, не представлялось возможным спасти И. Шадми от привлечения к уголовной ответственности. Приговор по делу И. Шадми был вынесен чрезвычайно мягкий, можно сказать – исключительно символический, по сравнению с достаточно суровыми наказаниями, к которым приговорили солдат пограничных войск. Однако и они, в конечном итоге, были освобождены значительно раньше отмеренного им срока.

Судебное разбирательство по делу деревни Кфар-Касем является, таким образом, показательным процессом, при помощи которого государство и общество в целом пытались очиститься от совершенного группой солдат и офицеров греха. После суда эта тема больше практически не обсуждалась. Напротив, она была отодвинута на задворки израильской коллективной памяти. Описывая историю «возрожденного Государства Израиль», Давид Бен-Гурион, в главе, посвященной операции «Кадеш», ни единым словом не упомянул произошедшие в деревне Кфар-Касем события15. Сознание израильского общества словно бы пыталось вытеснить какую-либо память об этом трагическом происшествии и максимально приуменьшить его значимость16.

Более того, благодаря определенному отрывку из заключительной части судебного решения, затрагивавшему такую проблему, как «заведомо неправомерный приказ», судебное разбирательство по этому делу отложилось в сознании израильского общества как одна из тех высот, к которым в различные периоды воспарял национальный дух в поисках универсальной справедливости. Таким образом, переменились полюса, и позорное пятно превратилось в знак отличия. Этот знаменитый отрывок, в котором суд попытался разъяснить, как именно выявляется заведомо неправомерный приказ, цитировался неоднократно17.

В принятом ими решении судьи подчеркнули, что их «однозначная и бескомпромиссная позиция состоит в следующем: представителю любой армии и, в особенности, Армии обороны Израиля, запрещено убивать без суда и следствия невооруженного человека, передающего себя в руки армейских властей и подчиняющегося их распоряжениям». Суд даже потрудился провести ту тонкую грань, которая отделяет разрешенное убийства от убийства, которое недопустимо даже в военное время: «Возможна ситуация, при которой в ходе военной операции будет отдан приказ подвергнуть бомбардировке или нанести удар каким-либо другим способом по той или иной вражеской цели, и при этом неминуемо пострадают мирные жители, среди которых – женщины, старики и дети. Может быть также отдано распоряжение не брать пленных, тогда как под этим подразумевается лишь то, что не следует предпринимать усилия, чтобы захватить живыми как можно больше представителей вражеской армии. Однако вовсе не имеется в виду, что позволено убивать их без суда и следствия уже после того, как они добровольно сдались в плен. Возможно, что разделительная линия здесь достаточно тонка, но она, при этом, носит четкий и недвусмысленный характер. Это правило является международным обычаем, имеющим глубокие корни и соблюдавшимся во все времена представителями любых народов, которые обладали хотя бы зачатками культуры. И еврейский солдат, каково бы ни было его происхождение, тем более обязан следовать этому правилу, поскольку он принадлежит к нации, культурная история которой насчитывает четыре тысячелетия»18.

Следует при этом сказать, что хотя решение суда по делу о трагедии в Кфар-Касеме звучит чрезвычайно возвышено, оно не предоставляет никаких конкретных ориентиров, способных избавить исполнителей приказов от каких-либо сомнений. В нем говорится о «черном флаге» и о предупредительной надписи «стой!», которые моментально обнаруживают любой заведомо неправомерный приказ. Однако для этого требуется «глаз, который не слеп», а также «живая душа». Этот отрывок апеллирует к способности человека выносить моральные суждения, и при этом в нем не предлагаются никакие объективные координаты для вынесения подобных суждений.

Более того, решение суда никоим образом не дает понять, что именно подразумевается под «заведомо неправомерным приказом». Означает ли это понятие такой приказ, который противоречит уголовному законодательству данного государства? Если да, то не имеет смысла привносить сюда моральные суждения. И если бы в Израиле было принято расистское законодательство, которое ставит кровь одних людей выше крови других, стал бы в этом случае «правомерным» приказ, приведший к гибели жителей деревни Кфар-Касем?

Сами юристы отчаялись разрешить все еще остающуюся открытой проблему подчинения приказу, исходящему от вышестоящей инстанции. И на сегодняшний день очевидно, что какое бы то ни было теоретизирование бессильно в этом плане, и лишь наличие международных правовых систем может заставить преступников нести полную ответственность за свои действия, независимо от того, согласовывались ли эти действия с тем или иным государственным законодательством.

В судебном решении по делу Кфар-Касема содержится намек на то, что «неправомерность» того или иного приказа является совершенно объективной категорией и может быть выявлена любым здравомыслящим человеком. Тем не менее, в уголовном законодательстве по поводу «заведомо неправомерного приказа» сказано следующее: «Вопрос о том, является ли то или иное распоряжение заведомо неправомерным, носит юридический характер»19. Другими словами, солдат, находящийся в подчинении у своего командира, не имеет права выносить моральные суждения, даже в тех случаях, когда «неправомерность» буквально режет глаз. Только суд уполномочен решать, является ли оправданным неподчинение приказу. При этом суд не имеет права руководствоваться моральными соображениями и обязан основываться исключительно на нормах действующего законодательства.

Нужно сказать прямо: моральные соображения не зависят от того или иного существующего законодательства. Можно сказать, что юридические соображения должны опираться на моральный кодекс, однако обратное в корне неверно. Разница состоит в том, что уголовное законодательство обладает возможностью применять различные санкции по отношению к нарушителям, тогда как моральный кодекс бессилен в этом плане20.

Законодательная система нуждается в таком неопределенном понятии, как «заведомо неправомерный приказ» не столько для того, чтобы придать легитимность моральным суждениям, сколько для того, чтобы нейтрализовать ту угрозу, которая заложена в беспрекословном подчинении вышестоящим инстанциям. Слепое следование приказам способно не только привести к ужасным поступкам на поле боя, но и превратить армию в инструмент для захвата власти, которым может воспользоваться любой потерявший голову генерал.

В израильском контексте вероятность военного переворота является ничтожной. Любой представитель военного командования, который с целью захвата власти попытается двинуть армейские подразделения (даже те, которые состоят из молодых парней в возрасте 1820 лет, проходящих регулярную службу) на штурм Кнессета и правительственных учреждений, рискует поднять против себя солдат, или, как минимум, подвергнуть себя осмеянию. Демократические традиции укоренены в Израиле весьма прочно. И поведение солдат в таком случае будет диктоваться не существующим законодательством или решениями военного суда, а четким осознанием того факта, что бунт, предпринимаемый армией против выборных институтов власти, носит ярко выраженный антидемократический характер. Только в ситуации тотального разложения демократических традиций и разрушения всех существующих механизмов власти можно будет допустить вероятность военного переворота и установления диктаторского режима в Израиле.

Коль скоро военный переворот в Израиле невозможен, вообразим себе обратную ситуацию: при каких обстоятельствах события, имевшие место в деревне Кфар-Касем, не могли бы произойти вовсе? Ответ на этот вопрос представляется очевидным. Если бы комендантский час был введен в заселенном евреями районе, и если бы «нарушителями» оказались еврейские фермеры, вернувшиеся домой с полевых работ, трудно предположить, что какой-либо безрассудный приказ невменяемого командира привел бы к гибели этих фермеров от рук евреев, одетых в военную или полицейскую форму и уполномоченных выполнять приказы своего начальства. Полковник И. Шадми не произнес бы фразы «пусть смилуется над ними Господь». Майор Ш. Малинки не посчитал бы это указанием убивать ни в чем не повинных граждан. Лейтенант Г. Дахан не отдал бы приказ открыть огонь, а рядовые солдаты пограничных войск не нажали бы на курок.

В ходе судебного разбирательства майор Ш. Малинки объяснил свои действия следующим образом: «Этот приказ не являлся чем-то, чего в то время в принципе не могло быть. Он не являлся чем-то немыслимым для человека, знакомого с существующими реалиями. Мне этот приказ показался чересчур жестким, однако, если таково указание полковника, значит, на то есть веские причины»21.

Майор Ш. Малинки хотел сказать, что этот приказ все еще являлся приемлемым, учитывая тот факт, что он был направлен против израильских арабов, которые в израильском общественном сознании зачастую воспринимаются как пятая колонна. Из соображений безопасности арабское население с момента основания государства находилось под надзором военных властей, в соответствии с унаследованными от британской администрации ордонансами22 чрезвычайного положения23, повторно (пусть и с изменениями) утвержденными Кнессетом. Ход рассуждений вовлеченных солдат и офицеров был приблизительно таковым: В день начала войны, когда положение оказалось действительно чрезвычайным, вполне естественно ужесточить надзор и пресечь на корню любые подозрительные поползновения со стороны тех, кто при первой же возможности воткнет нож в спину Израиля. Очевидно, что приказ об убийстве жителей деревни Кфар-Касем являлся бы немыслимым, если бы речь шла о евреях, однако он оказался вполне мыслимым применительно к арабам, гражданам Государства Израиль, поскольку они воспринимались как потенциальные враги, как угроза, которую следует нейтрализовать.

В израильском общественном сознании арабское население занимает наиболее проблематичную нишу. Арабы являются людьми, от которых следует держаться на расстоянии, а лучше всего избавиться вовсе. Израильское общество предоставляет убедительные якобы аргументы в пользу подобного отношения к арабам. Ведь оно диктуется исключительно соображениями безопасности и тем, что израильские арабы принадлежат с национальной точки зрения к палестинскому народу, который потерпел поражение в войне и был изгнан со своей земли. Естественным образом, они отождествляют себя с враждебным Израилю ближневосточным арабским миром, который стремится уничтожить еврейское государство, что вынуждает относиться к ним с максимальной осторожностью, применять к ним ордонансы чрезвычайного положения и подчинять их военной администрации24. Отмена режима военной администрации по отношению к израильским арабам заняла почти два десятилетия.

Едва ли был должным образом проанализирован вопрос, допустимо ли относиться подобным образом к гражданскому населению, не предоставляя ему ни малейшей возможности интегрироваться и доказать собственную лояльность по отношению к государству. У большинства израильтян никогда не возникало и тени сомнения в оправданности такого отношения. Столь бескомпромиссная позиция сформировалась в сознании сионистского движения и еврейской общины задолго до начала Войны за независимость и образования Государства Израиль. Она уходит своими корнями в продолжительный и ожесточенный конфликт между евреями и арабскими жителями Палестины, стремившимися помешать осуществлению сионистского проекта.

Совершенно очевидно, что накануне войны 1948 года еврейская община уже успела выработать четкую позицию относительно того, каким будет положение арабского населения в будущем еврейском государстве. Так, в ноябре 1947 года состоялось совещание руководства Еврейского агентства, посвященное предложению американцев подкорректировать закон о гражданстве, который планировалось ввести в обоих государствах – еврейском и арабском, – создание которых предусматривалось резолюцией ООН о разделе Палестины. Предложение заключалось в том, чтобы предоставить арабским гражданам, проживающим на территории будущего еврейского государства и предпочитающим принять арабское подданство, с течением времени покинуть еврейское государство и поселиться на арабской территории. Такое же право предполагалось предоставить евреям, оказавшимся на территории арабского государства. Большинство членов руководства Еврейского агентства, в том числе и Д. Бен-Гурион, категорически воспротивились предложению американцев, поскольку опасались, что это не приведет к массовому выезду арабов из Израиля, а, наоборот, к принятию израильского гражданства теми, кто предпочтет не покидать места своего проживания. Можно было предположить, что если арабы будут иметь возможность в любой момент покинуть Израиль, они предпочтут сохранять арабское гражданство, проживая при этом на территории более экономически развитого еврейского государства. Ицхак Гринбойм (1879–1970), представлявший центристскую фракцию Общих сионистов, выразил тогда опасение, что нахождение на израильской территории сотен тысяч арабских жителей, являющихся подданными арабского государства, приведет, в конечном итоге, к требованию присоединить заселенные арабами земли к этому государству. В ответ на это Д. Бен-Гурион заявил: «Подобное требование в любом случае будет выдвинуто, независимо от того, какое гражданство примут арабы, проживающие на еврейской территории. Если между Израилем и соседним государством воцарится вражда, арабы выступят в качестве агентов последнего, и неважно, при этом, какое у них будет гражданство. В случае войны они будут представлять собой «пятую колонну»; если они не будут являться израильскими подданными, их можно будет депортировать; если же они будут обладать гражданством, их можно будет только арестовать, и предпочтительнее в подобной ситуации депортировать их, нежели арестовать. Таким образом, следует поощрять их отказываться от израильского подданства. Существует, однако, опасение, что они все же предпочтут остаться гражданами Государства Израиль»25.

Официальная позиция израильских властей в отношении арабских граждан, подчиненных военной администрации в первое десятилетие существования государства, ясно отражена в высказываниях и рекомендациях двух советников по арабским делам, работавших в канцелярии главы правительства в 1950-е годы. Йехошуа Пальмон, первый советник по арабским делам, в обязанности которого входила, в частности, координация действий военной администрации, сформулировал свой подход к арабской проблеме следующим образом: «Беспорядки 1929 года убедили меня в том, что у нас имеются только два выхода: сдаться или продолжить воевать. Я выбрал второе. Меня не удивило массовое бегство арабов: это была вполне естественная реакция. Бежавшие были лучшими среди них: лидеры, интеллигенция, финансовая элита. Остались представители наиболее отсталых слоев населения. Я старался быть для них волком в овечьей шкуре – сохранять твердую руку и при этом казаться беспристрастным. Я противился вовлечению арабов в жизнь израильского общества, в отличие от коммунистов, представителей партии МАПАМ, а также некоторых чересчур щепетильных деятелей Федерации профсоюзов и Рабочей партии. Этот регион подобен мозаике, и каждая община является камнем в этой мозаике, одним из ее фрагментов. Упраздняя границы между камнями, мы, тем самым, наносим ущерб мозаике в целом. Это неправильно, лучше развиваться порознь. Разделение отняло у арабов возможность приобщиться к израильской демократии, однако у них никогда раньше не было демократии: они попросту в ней не нуждались. Разделение дало возможность установить демократический режим в одном лишь еврейском секторе»26.

В дневнике Моше Шарета описывается «совещание с участием многих официальных лиц», которое состоялось в мае 1954 года и было целиком посвящено государственной политике в отношении арабского меньшинства. Руководство Рабочей партии созвало это совещание, чтобы выслушать нового советника по арабским делам Шмуэля Дивона. Как отмечал М. Шарет, произнесенная Ш. Дивоном речь, которой он предварил свое вступление в должность, произвела на руководство партии МАПАЙ весьма благоприятное впечатление. Что же сказал Ш. Дивон? «Исходным положением является твердая убежденность в том, что арабское меньшинство представляет собой враждебный в отношении государства элемент, и в этом смысле бесполезно ждать каких-либо изменений. Поэтому нужно помешать распространению этого зла посредством его максимального обособления и удаления отдельных корней недовольства. При этом следует руководствоваться прежде всего соображениями безопасности»27.

Сам М. Шарет не был полностью солидарен с позицией нового советника: «Я не оспариваю исходное положение. Более того, уже в ходе утренней беседы я выразил свое согласие с подобным подходом. Однако посредством упорной и целенаправленной деятельности я все же надеюсь пробудить в сердцах, если не всех, то многих представителей арабского меньшинства истинную лояльность в отношении Государства Израиля. Предпочтительнее в начале выработать определенную схему, а затем, по ходу ее реализации, опираться на уже имеющиеся результаты, нежели теряться в догадках и предположениях прежде, чем были предприняты какие-либо практические действия». Однако М. Шарет, несмотря на то, что он являлся на тот момент главой правительства, не осмелился открыто выступить против общепринятого подхода к проблеме арабского меньшинства.

Среди молодого поколения израильских лидеров 1950-х годов, родившихся и выросших уже в Палестине/Эрец-Исраэль, также не наблюдалось ни малейшей готовности бороться за упразднение военной администрации, несмотря на то, что, например, Игаль Алон (19181980) не верил в его оправданность. Игаль Алон сравнивал военную администрацию с «чертой оседлости», внутри которой вынуждали проживать евреев в царской России. Более того, он сопоставлял те мотивы, которые подвигли Израиль на учреждение военной администрации с соображениями, положенными в основу режима сегрегации, существовавшего в некоторых южных штатах Америки, а также с южно-африканским апартеидом. По его мнению, можно было вполне успешно справляться с угрозой, исходящей от наиболее враждебных в арабской среде элементов, при помощи различных средств, которые имеются в распоряжении органов безопасности, и обходиться при этом без режима военной администрации28.

Однако Д. Бен-Гурион, также как и большинство израильтян в то время, предпочитал сохранять режим военной администрации. Трудно избавиться от ощущения, что основным фактором, обусловившим данную позицию, являлся галутный менталитет, который сформировался под влиянием чрезвычайно болезненного опыта евреев Восточной и Центральной Европы, испытавших на себе отношение националистических государств к проживающим на их территории национальным меньшинствам. И как это уже неоднократно случалось в истории человечества, сегрегация и дискриминационная политика, принятые в отношении тех или иных меньшинств, объяснялись заботой о самих меньшинствах и необходимостью выработать «гуманистическую» и «рациональную» систему взаимоотношений между большинством населения в государстве и различными периферийными группами. Когда Бен-Гурион в 1965 году выступил против отмены военной администрации, он, среди прочего, сказал: «Военная администрация, находясь в таком же сложном положении, как и весь наш регион, выступает в качестве надежного и эффективного защитника для большинства арабских граждан, стремящихся жить в мире и пользоваться всеми экономическими и общеобразовательными преимуществами, которые предоставляются в Израиле и недоступны в других странах. Военная администрация действует исключительно для того, чтобы обеспечить большинству арабского населения … спокойное и безопасное существование, и служить противовесом тому меньшинству, которое готово любыми средствами оказывать содействие правителям соседних стран»29. Против похожего аргумента, рассматривающего военную администрацию как способ отгородить местных арабов от евреев - выходцев из стран ислама, которые, якобы, обуреваемы жаждой мести, выступил Игаль Алон: «Выясняется, что, защищая арабское население от враждебных проявлений со стороны проживающих по соседству евреев, мы вынуждаем его существовать в пределах черты оседлости»30.

Военная администрация, поставленная над израильскими арабами, основывалась, разумеется, на предположении, что речь идет о населении, которое враждебно относится к Государству Израиль и представляет собой угрозу его безопасности. Когда в начале 1960-х годов послышались голоса, требовавшие отменить режим правления военных администраций, сторонники его сохранения открыто заявили о том, что существующая администрация является эффективным сдерживающим фактором и призвана налагать ограничения на деятельность заведомо враждебного арабского населения. «Необходимость иметь при себе разрешения на свободное передвижение внутри Израиля не причиняет неудобств тем арабским жителям, которые соблюдают закон и не намереваются наносить ущерб общественной безопасности»31.

Судебной системе, так же как и политическому руководству, не хватило смелости и честности бросить вызов существовавшему в обществе консенсусу и встать на защиту гражданских прав израильских арабов. Когда оппозиция, как справа, так и слева, стала требовать отмены режима военных администраций, Д. Бен-Гурион, желая смягчить оказываемое на него давление, назначил специальную комиссию, которой было поручено изучить проблему и выяснить, действительно ли военная администрация необходима для обеспечения безопасности Государства Израиль. Он обратился к тогдашнему главе Верховного суда Ицхаку Ольшану (18951983) и попросил назначить кого-либо из судей председателем комиссии. И. Ольшан отказал Д. Бен-Гуриону в этой просьбе. «Он [Бен-Гурион] отреагировал достаточно резко», – отмечал позднее И. Ольшан в своих мемуарах, – «заявив, что я восседаю на своем судейском Олимпе и не интересуюсь проблемами государства». Д. Бен-Гурион не скрыл от И. Ольшана причину своего обращения. По его словам, «общественность питает особое доверие к членам судейской коллегии Верховного суда». Однако по той же самой причине И. Ольшан ответил Д. Бен-Гуриону отказом: «Я разъяснил ему, что приобрести общественное доверие чрезвычайно трудно, значительно легче его потерять. Я считаю, что судьи никоим образом не должны быть замешаны в межпартийной борьбе. И сейчас, когда вопрос о необходимости военной администрации стал предметом разногласий между правящей партией и оппозицией, судьям крайне нежелательно примыкать к одной из сторон. Возможно в будущем, когда страсти улягутся, когда за различиями в идеологии не будут прятаться партийные амбиции, ситуация переменится, и судьям уже не нужно будет вести себя столь осторожно. В заключение я подчеркнул, что в настоящее время государственные интересы требуют сохранения за Верховным судом того статуса, который ему удалось приобрести»32.

Можно понять крайне осторожную позицию членов Верховного суда в первые годы его существования. Однако подобная линия поведения тянулась слишком долго и вышла далеко за пределы того, что является приемлемым с юридической точки зрения. Сложно согласиться с главой Верховного суда, который всерьез полагал, что судебная власть должна остерегаться затрагивать любую тему, которая является предметом политических разногласий. Правомерно спросить, бывают ли вообще такие темы, которые вызывают общественный резонанс и при этом не становятся предметом разногласий в политических кругах?

В то время Верховный суд предпочел, тем не менее, оставаться в стороне от обсуждения спорных вопросов, хотя эти вопросы и имели чрезвычайную значимость – как для израильских арабов, жизнь которых была весьма сложной из-за существовавшего режима военных администраций, так и для израильской демократии в целом, допускавшей такую в высшей степени проблематичную форму правления. Высшая судебная инстанция страны остерегалась ставить под сомнение и легитимность чрезвычайного положения, не отмененного в Израиле по сегодняшний день.

В отсутствие писанной конституции и при наличии столь сильного влияния общенационального консенсуса на судебную власть общественное мнение стало решающим фактором, обусловившим различные процессы, происходившие в израильском обществе. Подобная ситуация не должна огорчать приверженцев демократии. Однако это означает, что судьбу государства решают не политические лидеры или судебные инстанции, а различные тенденции, которые наблюдаются в общественной сфере. Не вызывает сомнений тот факт, что лишь благодаря попустительству общественного мнения израильская демократия подвержена различного рода искажениям, которые политические и судебные инстанции не всегда пытаются устранить. Одним из таких искажений является положение арабского меньшинства в Израиле. В израильском общественном сознании арабское меньшинство заняло чувствительную и опасную нишу. В соответствии с общепринятым представлением израильские арабы являются едва ли не «лишними» людьми. Любой израильтянин в ответ на прямо поставленный вопрос признается, что хотя он и вынужден примириться с пребыванием внутри Израиля определенного количества арабов, он не станет сожалеть в том случае, если в одно прекрасное утро они исчезнут. И, вероятнее всего, его не будет интересовать вопрос, что именно послужило причиной их исчезновения…

1 Игаль Илем – профессор истории и культурологии Академического колледжа «Сапир», автор вышедших на иврите книг Введение в другую сионистскую историю (1972), Сионизм как революция (1984) и других, а также многих статей.Впервые статья была опубликована на иврите в книге И. Илема Выполнявшие приказы (Иерусалим: издательство «Кетер», 1991), стр. 53–70. Перевел на русский язык Михаил Урицкий.

2 Цит. по публикации в газете Ха’арец, 13 декабря 1956 г.

3 Наибольшую активность проявил депутат от Коммунистической партии Туфик Туби, который 23 ноября 1956 г. распространил меморандум, в котором были собраны свидетельства о трагедии в деревне Кфар-Касем. См.: М. Кордов, Одиннадцать зеленых беретов привлекаются к суду (Тель-Авив, 1959), стр. 38–41 [на иврите].

4 После Шестидневной войны граница Израиля с Иорданией оказалась на несколько десятков километров восточнее (прим. научного редактора).

5 Военные администрации были созданы во время Войны за независимость; с 1949 года их полномочия распространялись только на арабских граждан. Существование подобной формы правления, накладывавшей значительные ограничения на возможность свободного передвижения между различными населенными пунктами и другие общепринятые гражданские свободы, было крайне проблематично как с этической точки зрения, так и исходя из норм международного права. Несмотря на неоднократные предложения об отмене режима военных администраций (обсуждавшиеся в Кнессете с 1951 года), он просуществовал восемнадцать лет – вплоть до 1966 года. Карта районов, в которых действовал режим военных администраций, помещена в книге: Б. Нойбергер, Арабское меньшинство: национальная обособленность и политическая интеграция (Тель-Авив: Открытый университет Израиля, 1999), стр. 17 (прим. научного редактора).

6 Эти подробности были сообщены солдатами пограничных войск в ходе следствия.

7 Цит. по: М. Кордов, Одиннадцать зеленых беретов привлекаются к суду, стр. 19.

8 Речь идет о мести, осуществленной первым командиром спецназа десантных войск Меиром Хар-Ционом, в ответ на убийство его сестры Шошаны и ее друга Одеда. 23 декабря 1954 г. Ш. Хар-Цион и О. Вегмейстер (каждому из них было в то время восемнадцать лет) отправились в пеший поход в Иудейскую пустыню. Они были убиты бедуинами, а их тела были найдены лишь спустя шесть недель на территории Иордании. После этого М. Хар-Цион и трое его товарищей предприняли индивидуальный карательный рейд в расположение того бедуинского племени, которое подозревалось в расправе над Ш. Хар-Цион и О. Вегмейстером, убив четверых человек. М. Шарет требовал отдать М. Хар-Циона и его товарищей под суд за убийство, но под давлением Д. Бен-Гуриона и М. Даяна (последний считал М. Хар-Циона самым храбрым из бойцов, когда-либо служивших в ЦАХАЛе) было принято решение не применять к брату убитой девушки и его товарищам каких-либо санкций (прим. научного редактора).

9 Выступление М. Шарета на заседании секретариата Рабочей партии, 11 января 1961 г., цит. по: М. Шарет, Личный дневник (Тель-Авив, 1978), стр. 769 [на иврите].

10 М. Шарет, Личный дневник, стр. 1915.

11 Там же.

12 Д. Бен-Гурион, Возрожденное Государство Израиль (Тель-Авив, 1969), стр. 391 [на иврите].

13 По указанию самого И. Шадми Ш. Малинки записал полученные от него распоряжения. В графе обозначенной как «метод» значилось следующее: «Ни одному жителю не будет позволено выйти за пределы своего дома во время комендантского часа. Тот, кто окажется на улице, будет расстрелян. Аресты проводиться не будут». Этот документ был незамедлительно передан старшему лейтенанту Цви Меиру сразу после беседы Ш. Малинки с И. Шадми.

14 Цит. по: М. Кордов, Одиннадцать зеленых беретов привлекаются к суду (Тель-Авив, 1959), стр. 234

15 Одной из немногих книг, в которых присутствует описание Кфар-Касемской трагедии, является монография иерусалимского профессора Я. Ландау Израильские арабы, изданная Министерством обороны в 1971 г. В этой книге говорится следующее: «Израильское военное подразделение, которому было поручено проследить за соблюдением комендантского часа в самом разгаре боев, неверно истолковало полученный приказ и расстреляло жителей Кфар-Касема (деревни, расположенной в пределах т.н. «малого треугольника»), возвращавшихся с полевых работ. Некоторые из них были убиты, тогда как другие получили ранения различной тяжести. Несмотря на общественное негодование, как в еврейской, так и в арабской среде, а также судебное разбирательство, в ходе которого виновные были приговорены к различным срокам лишения свободы, это происшествие на протяжении длительного периода продолжало отягощать взаимоотношения между евреями и арабами в Израиле. Кроме того, оно неоднократно использовалось оппозицией для осуществления нападок на правительство, представители которого сами были травмированы происшедшим. В значительной степени этот инцидент и сегодня продолжает накладывать свой отпечаток на взаимоотношения еврейского и арабского секторов в Израиле» (стр. 179).

16 22 декабря 2007 г., посещая деревню Кфар-Касем, президент Израиля Шимон Перес сказал: «В прошлом здесь произошло кошмарное событие, о котором мы очень сожалеем». До этого публичные сожаления о невинных жертвах трагедии в Кфар-Касеме высказывали бывший министр образования Йоси Сарид и бывший министр туризма (впоследствии ставший президентом Израиля) Моше Кацав (прим. научного редактора).

17 Это решение процитировано и в статье Шломо Авинери «Демократия и повиновение» в этой книге.

18 Цит. по: М. Кордов, Одиннадцать зеленых беретов привлекаются к суду, стр. 250.

19 См.: Й. Динштейн, Подчинение приказам, исходящим от вышестоящих инстанций, с точки зрения международного права (Иерусалим, 1965), стр. 44, примечание 62 [на иврите].

20 В дальнейшей истории Государства Израиль, к сожалению, были отдельные офицеры и солдаты, не обладавшие четкими моральными ориентирами, которых трагедия в Кфар-Касеме ничему не научила. Наглядным примером этому может послужить дело подполковника Иехуды Меира. 8 января 1988 г. (через месяц после начала интифады) подполковник И. Меир приказал состоявшему под его командованием воинскому подразделению схватить в двух арабских деревнях Западного берега двадцать мужчин-палестинцев, надеть на них наручники, завязать им глаза и «переломать кости». Подчиненный И. Меиру командир подразделения передал приказ своим солдатам, прибавив, однако, что сам он его выполнения не требует. Некоторые из солдат воздержались от выполнения приказа, другие же выполнили его с таким рвением, что переломали и дубинки, которыми они избивали палестинцев. Тогдашний министр обороны Ицхак Рабин во всеуслышание говорил о необходимости «переломать интифаде кости». И. Меир при происходившем не присутствовал, однако он был в том районе наиболее высокопоставленным армейским командиром. Прошло несколько месяцев, прежде чем военная полиция, в ответ на запрос Международного комитета Красного Креста, начала расследование этого случая. После этого по распоряжению начальника Генерального штаба И. Меир был уволен из армии, однако был принят на работу в Общую службу безопасности (ШАБАК), в которой и служил в аналогичном воинском звании. Когда сведения об этом стали достоянием общественности, израильская Ассоциация по защите гражданских прав обратилась в Верховный суд, требуя отдать И. Меира под трибунал. Верховный суд постановил, что за пытки, намеренное причинение телесных повреждений и неподобающее поведение И. Меир должен быть судим специальным военным трибуналом. «Подобные действия оскорбляют всякого цивилизованного человека, и никакое отсутствие ясности обстоятельств не может служить ему оправданием, – написал в своем решении судья Моше Бейски. – Когда старший офицер отдает такой приказ, он, разумеется, должен сознавать, что этические принципы Армии обороны Израиля запрещают подобное поведение».После решения Верховного суда И. Меир в апреле 1991 года предстал в Тель-Авиве перед специальным военным трибуналом. Трибунал признал его виновным и разжаловал в рядовые. Более подробно см.: Номи Бар-Яаков, «Ответственность командира», в книге Военные преступления. Это надо знать всем (Москва: издательство «Текст», 2001, стр. 329 ]пер. с изд. на англ. яз., опубликованного в 1999 г.[) (прим. научного консультанта).

21 Цит. по: М. Кордов, Одиннадцать зеленых беретов привлекаются к суду, стр. 107

22 Ордонанс – королевский указ в феодальных Франции и Англии. В Англии Ордонансом назывался акт, принятый в королевском совете (коллегии крупнейших феодалов при короле) и не нуждавшийся в санкции парламента. Указы и законы, издаваемые в ХХ веке на британских подмандатных территориях (включая Палестину), также назывались ордонансами (прим. научного консультанта).

23 Британские власти мотивировали принятие в 1945 г. чрезвычайных ордонансов необходимостью борьбы с «еврейским и арабским терроризмом». Всего было принято около двухсот документов, в соответствии с которыми мандатные власти имели очень широкие полномочия, в частности, право на депортацию гражданских лиц, введение административных наказаний, открытие или закрытие магазинов, легальную возможность минировать и взрывать дома, распускать общественные организации и т.д. (прим. научного консультанта).

24 Когда мандатное правительство в 1945 году ввело ордонансы чрезвычайного положения, против них выступили виднейшие еврейские юристы. Д-р Менахем Дункельблюм, в то время – председатель Центрального совета Союза еврейских адвокатов Эрец-Исраэль, назвал эти ордонансы «угрозой для любого гражданина», «попранием элементарных принципов юриспруденции, справедливости и судопроизводства», а также «полнейшим произволом мандатной и военной администрации, который, даже будучи утвержденным законодательным органом, ведет к воцарению анархии». Д-р Дов Йосеф, впоследствии ставший министром юстиции Израиля, определил эти ордонансы как «терроризм в официальном облачении». Яаков Шимшон Шапира, в 1948 г. ставший первым юридическим советником правительства Израиля, охарактеризовал нововведение следующим образом: «Воцарившийся с опубликованием этих ордонансов режим не имеет аналогов ни в одном просвещенном государстве. Даже в нацистской Германии не было подобных законов, тогда как преступления, совершавшиеся в концлагерях, противоречили официальному немецкому законодательству. Мы обязаны провозгласить перед лицом всего мира: введенные в Эрец-Исраэль ордонансы являются вопиющим нарушением основополагающих принципов судопроизводства. Гордое звание судебной инстанции применительно к военным судам носит исключительно декоративный характер. В действительности же это не более чем совещательный орган, состоящий при генерале. Передача большей части судебных полномочий военным судам означает отмену судебной системы как таковой» (Цит. по: Т. Сегев, 1949 – первые израильтяне (Тель-Авив, 1984), стр. 63 [на иврите]). Когда министр обороны передал Уложение об обороне (чрезвычайные ситуации) от 1945 г. на рассмотрение и утверждение Кнессета, Менахем Бегин подверг его резкой критике: «Я провозглашаю перед лицом нации, что если Кнессет не отвергнет эти ордонансы, то в этом случае он не достоин своего имени и тех почетных функций, которые на него возлагаются. Поэтому мы, члены ЭЦЕЛя, официально заявляем о том, что будем всячески противоборствовать реализации этого нацистского законодательства. Мы не признаем эти ордонансы и будем ежечасно их нарушать, а также поднимем против них весь народ, даже если для этого нам придется сесть в тюрьму» (цит. по газете Ха’арец, 1 июля 1949 г.).

25 Протокол заседания руководства Еврейского агентства от 2 ноября 1947 г. (цит. по документу, находящемуся в Центральном сионистском архиве).

26 Цит. по: Т. Сегев, 1949 – первые израильтяне, стр. 79–80.

27 М. Шарет, Личный дневник, стр. 516.

28 См.: Й. Алон, Песчаная завеса (Тель-Авив, 1960), стр. 330 [на иврите].

29 Выступление Д. Бен-Гуриона в Кнессете по поводу проекта Закона об отмене военной администрации, 20 февраля 1965 г. // Протоколы заседаний Кнессета, том 36, брошюра 17, стр. 1218.

30 И. Алон, Песчаная завеса, стр. 330.

31 Наша позиция по вопросу военной администрации (издание Отдела информации Рабочей партии, 1962).

32 И. Ольшан, Воспоминания (Иерусалим: издательство «Шокен», 1978), стр. 255–256 [на иврите]. О тех соображениях, которыми руководствовались судьи Верховного суда на начальных этапах его становления, стремясь приобрести доверие израильской общественности, И. Ольшан рассказывает там же, стр. 213 и далее.