Том третий. Глава VII

Бунт «детей перестройки» в израильской военной тюрьме1

Алек Д. Эпштейн

В центре данного исследования находится самый значительный в истории израильской армии бунт заключенных, который разгорелся в третьей роте военной тюрьмы №6 в Атлите 9 августа 1997 года. В статье анализируются социальные, политические и юридические аспекты происшедших событий, а также достаточно подробно затрагивается вопрос о положении солдат, заключенных в пенитенциарных учреждениях израильской армии.

Ключевая роль армии в политической культуре Израиля объясняет тот факт, что бунт такого масштаба на армейской базе или в военной тюрьме был беспрецедентным событием в истории страны. В израильской политической культуре, которая делает основной акцент не столько на принципах либерализма, сколько на интересах и задачах государства, гражданский протест зачастую не развивается даже тогда, когда имеются все условия для его возникновения. В данном случае инициаторами бунта явились солдаты, принадлежащие к периферийным с социально-демографической точки зрения группам призывников – выходцы из СССР/СНГ и представители друзской общины. Арестанты-уроженцы Израиля, внутренне принимали тот факт, что условия заключения в военной тюрьме являются тяжелыми и, как бы не сложилась ситуация, не представляли себе возможность активного бунта против офицерского состава и армии в целом. В отличие от израильской политической культуры, в которой нет четкого разграничения между государством и обществом, и которая воспринимает готовность граждан призваться в армию по первому требованию как очевидную данность, отношение многих граждан к органам государственной власти в Советском Союзе варьировалось между подозрительностью и откровенной враждебностью, в особенности среди находившихся на периферии общества этнических групп, в частности, евреев. Несмотря на тяжелые условия в военной тюрьме №6, такой бунт не произошел бы, если бы там не находилась относительно большая группа выходцев из бывшего Советского Союза. Непосредственная причина бунта заключалась не в особо унизительном отношении со стороны тюремных властей к русскоязычным заключенным, а в совершенно иной гражданской культуре и в различном отношении к допустимым границам неповиновения, принятым среди уроженцев Израиля по сравнению с выходцами из Советского Союза, которые успели проникнуться «либеральным нигилизмом» начала 1990-х годов. В этот период, когда в Израиль прибыло свыше полумиллиона русскоязычных иммигрантов, и среди них большинство участников бунта в шестой тюрьме, лояльность общественности к государственным и военным органам в России и других странах СНГ была почти нулевой, в особенности среди молодежи. То, что казалось невозможным коренным израильтянам, было для их русскоязычных сверстников едва ли не наиболее естественным.

Бунт: дневник событий

Бунт заключенных в шестой тюрьме в Атлите, который начался субботним утром 9 августа, 1997 года, является самым значительным бунтом из всех, когда-либо происходивших в военных тюрьмах за всю историю государства. Двенадцать заключенных из третьей роты шестой тюрьмы находились в столовой вместе с одним единственным тюремщиком. Группа солдат напала на тюремщика и сковала его имевшимися при нем наручниками, после чего один из заключенных отправился позвать находившегося снаружи охранника с тем, чтобы тот зашел в столовую. Когда второй охранник появился в столовой, группа заключенных напала на него и заковала его в наручники, после чего другой заключенный отправился за следующим сотрудником тюремной администрации. Используя силу, заключенные захватили в заложники еще пятерых охранников, которые находились в то время в здании, и шестого, случайно зашедшего навестить своих коллег, сковали их наручниками, связали им ноги нейлоновыми веревками и заткнули им рты тряпками2. После этого всех превратившихся в заключенных охранников собрали в одном помещении, где они находились под неусыпным надзором тех, за кем привыкли надзирать сами. Следует заметить, что совершившие бунт заключенные не были вооружены и не имели при себе никакого огнестрельного оружия. Трое из взбунтовавшихся арестантов (Гидеон Мартин, Голан Казмаль и Роман Коган) подошли к еще одному охраннику, который находился в это время в клубе для тюремного персонала, и сообщили ему, что вся рота уже захвачена ими, что они вовсе не хотят причинить ему вреда, а потому ему лучше проследовать за ними. После этого они заперли его в одной из камер-одиночек3. Параллельно с этим заключенные заперли железную дверь, ведущую в здание роты, и, таким образом, отрезали пути как наружу, так и внутрь. Они также взломали шкафы, которые находились в тюремной мастерской, и завладели хранившемся в них оборудованием, среди которого были ножи и различные инструменты, а также три мобильных телефона и рации, а затем связались с репортером второго канала израильского телевидения Яиром Кахалем и с хайфским филиалом редакции газеты «Едиот ахронот» [«Последние известия»]. Когда Яир Кахаль позвонил в канцелярию пресс-секретаря ЦАХАЛа, после того как в одиннадцатом часу он прибыл на место событий, тот понятия не имел, о чем вообще идет речь. Только в двенадцать часов дня сотрудник тюремной администрации из другой роты заметил, что происходит нечто странное, и сообщил об этом дежурному офицеру.

Ситуация была весьма нелегкой: группа заключенных, которой нечего было терять, против исполненной достоинства армии, которая могла потерять многое, прежде всего – свой престиж. В отличие от властей США, которым приходилось справляться с многочисленными тюремными бунтами, среди которых бунт в тюрьме штата Кентукки в 1923 году4, бунт в тюрьме Сен-Квентин в Калифорнии в 1968 году, бунт в тюрьме штата Огайо в том же году5, бунт в нью-йоркской тюрьме Аттика в 1971 году6, бунт в тюрьме Южного Мичигана в 1981 году7 и так далее, израильские власти еще не сталкивались с тюремными бунтами, инициаторами которых были бы не арабы. Против армейских властей выступила относительно небольшая группа заключенных, которая организовалась достаточно спонтанно; большинство предводителей бунта – пятнадцать из восемнадцати заключенных, против которых впоследствии было выдвинуто обвинение в связи с их участием в беспорядках – являлись выходцами из СССР/СНГ. Восстания подобных небольших общин представляют собой угрозу и для наиболее больших и устойчивых организаций, ибо их сложно предвидеть и с ними неясно, как именно бороться8. Языковая и культурная общность играет важную роль в формировании системы межличностных отношений на подготовительном этапе восстания, в привлечении к нему тех, кто еще колеблется, а также в укреплении социальных связей, которые позволят бунтовщикам в критические минуты действовать максимально слаженно9. Количественный анализ 227 восстаний, предпринятых различными группами меньшинств, привел Теда Гарра к выводу, что они характеризуются в большинстве своем единым для всех участников восстания социально-культурным самосознанием; чувством собственной приниженности относительно других членов общества; пренебрежением социальными и личностными правами представителей данных меньшинств10. Все эти три условия наличествовали и в рассматриваемом нами случае: бунтовщики были едины с точки зрения этнокультурной идентичности, а также в ощущении собственного правового бессилия, которое подхлестывалось тяжелыми условиями заключения и ежедневными придирками со стороны тюремной администрации.

Дежурный командир «поднял на ноги» отряд, находившийся в состоянии повышенной боеготовности, а также попросил о помощи соседние подразделения. Начальник тюрьмы Ицхак Бен-Ами был в срочном порядке вызван на место событий, после чего начались переговоры с заключенными, в которых центральную роль играл самый старший среди них, 27-летний Гидеон Мартин (его мама – уроженка России, папа – африканец). Спустя три часа заключенные представили тюремной администрации подробный список требований в качестве условия для освобождения заложников. Этот список включал следующие требования:

1. обязательство не перемещать арестантов, осужденных на длительный срок заключения, в гражданские тюрьмы (согласно принятой практике, арестанты, приговоренные к тюремному заключению сроком более двух лет, почти автоматически переводились в учреждения гражданского Управления тюрем, подведомственного Министерству внутренней безопасности);

2. обязательство прекратить практику избиений солдат, помещенных в одиночные камеры (арестанты жаловались на систематические избиения тех, кого за дисциплинарные взыскания помещали в одиночные камеры);

3. обязательство сократить время, отводившееся на строевую подготовку, и не устраивать ее непосредственно после трапезы или после того, как солдаты заканчивают принимать душ;

4. обязательство предоставить каждому заключенному возможность ежедневно связываться по телефону со своими родственниками и друзьями;

5. обязательство предоставить каждому заключенному возможность пить и выходить в туалет в любое время, в которое он об этом попросит;

6. обязательство сменить марку сигарет, выдаваемых заключенным (им выдавались только дешевые сигареты марки «Аскот»);

7. обязательство обеспечить всем заключенным возможность доступа к тюремному врачу в выходные и праздничные дни (заключенные жаловались, что в эти дни врача в тюрьме не было вообще);

8. обязательство обеспечить полную неприкосновенность для всех участников бунта.

На основе полученных от них требований начались переговоры с взбунтовавшимися заключенными11.

Примерно в час пополудни заключенные передали по рации, что тюремщик Таль Шустак получил травму в ходе столкновений и утечки слезоточивого газа, и что они готовы незамедлительно его освободить12. В дополнение к этому ближе к трем часам дня, спустя примерно шесть часов после начала драмы, похитители решили освободить еще троих заложников в знак «доброй воли», так как им было разъяснено, что тюремная администрация готова откликнуться на часть из выдвинутых ими требований. Трое охранников были освобождены, а позднее заключенные освободили еще двоих, Рои Маора и Амира Шмулевича.

Еще в полдень информация о происходящих в третьей роте событиях была передана командиру тюрьмы подполковнику Ицхаку Бен-Ами, заместителю главы военной полиции бригадному генералу Йораму Цахору, главе отдела кадров ЦАХАЛа генералу Гидеону Шеферу, помощнику главы оперативного отдела генералу Габи Ашкенази, и главе генштаба генералу армии Амнону Липкину-Шахаку. Дежурный офицер вызвал по тревоге всех прикрепленных к шестой тюрьме офицеров и солдат, которые на выходные дни разъехались по домам, поскольку имелось опасение, что бунт распространится и на другие секторы тюрьмы. Начиная с двух часов пополудни, к тюрьме стали стекаться значительные силы армии, полиции, пожарной охраны и машин скорой помощи. Прибыли также бойцы «подразделения 100» военной полиции, которые прошли специальную подготовку по борьбе с террором. В четыре часа дня радиостанция «Голос Израиля» сообщила о восстании заключенных в шестой тюрьме. Ближе к восьми вечера на место событий прибыли десятки полицейских из спецподразделений, которые рассредоточились за пределами тюрьмы и приготовились к штурму. В районе половины одиннадцатого ночи в здание тюрьмы через главный вход вошли несколько десятков бойцов из спецподразделения по борьбе с террором, которые, однако, не сделали попытку прорваться в отсек, где находилась мятежная третья рота. Вслед за ними прибыла вторая группа, имевшая при себе лестницы. Вместе с тем, как выразился бригадный генерал Нир-Ам Гольдбром, «мы имели дело с солдатами, а не с террористами», и по этой причине прилагались все усилия, чтобы не пришлось открывать огонь и идти на штурм здания. Н.-А. Гольдбром добавил: «Бунтовщики вышли к нам на переговоры, увидели силы безопасности, рассредоточенные снаружи, и поняли, что только тот, кто пребывает не в своем уме, способен выступить против всей этой мощи». К вечеру к воротам тюрьмы прибыли десятки родителей, как заключенных, так и взятых в заложники тюремщиков, однако никому из них не было разрешено войти внутрь.

В ответ на подачу бунтовщиками месяц спустя иска в Верховный суд, армейские власти представили отрывки разговоров, которые были записаны в ходе бунта и переговоров. В этих отрывках бунтовщики (их имена не названы в судебном протоколе) угрожали расправой, как над тюремщиками, так и над собой, в случае штурма. Один из заключенных сказал: «Я обещаю, что я здесь самолично перережу горло всем охранникам, и вы ничего не сможете сделать, а потом я вскрою вены, и пусть кто-то только попробует войти. Малейший признак вторжения, и никому мало не покажется». В другом записанном отрывке один из бунтовщиков, личность которого также не была идентифицирована, говорил: «Вы хотите напугать меня тем, что бросите на штурм спецподразделения? Да хоть морских коммандос. Я хочу посмотреть, что из этого выйдет, раненые тюремщики, раненые заключенные, и все это солдаты, такие же солдаты. И все это будет показано по телевизору, и это хуже всего. Развороченные тела, трупы, самоубийства»13. Вместе с тем есть основания предполагать, что представители армии не придавали особого значения этим угрозам. Так, заместитель командира военной полиции Шмуэль Золтак признал: «В рамках произведенной нами оценки ситуации мы принимали во внимание тот факт, что часть угроз носили исключительно манипулятивный характер, и они предпринимались лишь с одной целью – оказать давление на представителей власти»14. В этой связи следует отметить, вслед за Ральфом Тернером, что насилие, которое сопровождает акции протеста, является зачастую альтернативным информационным каналом, которым пользуются бунтовщики, за неимением иных, ненасильственных и эффективных путей влияния на общественное мнение15. Как подчеркивает профессор Гади Вольфсфельд, средства массовой информации приобретают решающее значение в деятельности оппозиционных группировок, давая им возможность донести свои требования до сведения государственных инстанций и широкой общественности. Как выразился в свое время пресс-секретарь движения за приостановку отступления из Синая, «мы старались действовать мирным путем, не применять насильственных методов – однако они [журналисты] просто не были в этом заинтересованы. Они жаждали крови и насилия. Когда мы просто проводили пресс-конференции, нас игнорировали». По словам Г. Вольфсфельда, «в те дни ни одна из группировок не мыслила себе возможности действовать, не выходя за рамки закона. Все были уверены в том, что если они не предпримут те или иные противоправные действия, ни правительство, ни пресса не обратят на них никакого внимания»16. Нет сомнения в том, что имеются существенные различия между теми движениями протеста, которые изучал Г. Вольфсфельд, и группой бунтовщиков в шестой тюрьме. И все же угрожающие реплики бунтовщиков о том, что «все это будет показываться по телевизору, и это хуже всего» (учитывая тот факт, что ни одного из захваченных в заложники охранников не пришлось в результате даже госпитализировать), позволяют утверждать, что и в этом случае насилие сознательно использовалось как средство привлечения внимания к бунту. Кроме того, как известно, насильственные действия часто призваны служить символической демонстрацией бесстрашия протестующей группировки и ее готовности идти до конца во имя достижения поставленной цели17. Отвечая на заявление представителя прокуратуры в Верховном суде о том, что «усталость не позволила бунтовщикам взвешенно и обдуманно принимать решения»18, следует заметить, что их угрозы относились к возможности насильственного вторжения в здание роты.

Поначалу переговоры вели начальник тюрьмы подполковник Ицхак Бен-Ами, а также высокопоставленные офицеры военной полиции Шмуэль Золтак и Йорам Цахор; на более поздних этапах подключились также заместитель главы отдела кадров Генштаба бригадный генерал Он Рагунис и помощник главы оперативного отдела, «ответственный в Генштабе за расследование похищений военнослужащих» генерал Габи Ашкенази. Присутствовали также представители военной прокуратуры: заместитель главного военного прокурора полковник Йоси Тельраз и прокурор Северного округа подполковник Анат Зисо. Со стороны бунтовщиков переговоры вели Гидеон Мартин, Сергей Кауфман, Роман Айдин и Виктор Реваев, при участии других заключенных. Юрист Рои Блехер, из числа наиболее опытных представителей военной адвокатуры, защищавший интересы одного из предводителей бунта, «давнего квартиранта шестой тюрьмы» Гидеона Мартина, а потому близко знакомый с ним, предложил свою посредническую помощь, но его предложение было отвергнуто. Заместитель главного военного прокурора полковник Й. Тельраз решил, что в его прибытии нет никакой необходимости.

Ближе к одиннадцати ночи заключенные сообщили о прекращении переговоров из-за присутствия солдат из спецподразделения. Кроме того, они потребовали дать им возможность побеседовать с представителем второго канала израильского телевидения. Репортер Яир Кахаль и кинооператор Эли Кравиц были допущены на территорию тюрьмы, однако военные приказали им оставаться на месте, продолжая вести переговоры с заключенными. До полуночи представители второго канала так и не смогли переговорить с заключенными. И только после полуночи армия откликнулась на требования тележурналистов и позволила им войти в здание тюрьмы и взять интервью у нескольких инициаторов бунта. «На каком-то этапе я почувствовал, что армия попросту манипулирует мной в процессе переговоров с заключенными, и сообщил военным, что если они не дадут возможность немедленно проинтервьюировать заключенных, я тотчас покидаю место событий. Спустя пять минут дело было улажено, и меня ввели в помещение, где находились двое заключенных. Они проверили мое журналистское удостоверение и потребовали от армии гарантий того, что тот материал, который я сниму, будет транслироваться и не подвергнется цензуре. Я беседовал с ними около часа, а потом уехал», – рассказывал Яир Кахаль. Свидетельство Я. Кахаля прекрасно иллюстрирует изменившееся отношение к армии со стороны представителей прессы. Профессор политологии Хайфского университета Габриэль Бен-Дор пишет в этой связи о новой политической культуре, в рамках которой пресса становится более активной и агрессивной, вследствие чего в обществе, а также в армии не остается зон, свободных от критики19. Заключенные потребовали, чтобы тележурналисты вошли в захваченный ими отсек, однако военные отказались, в результате чего интервью пришлось проводить снаружи, в одном из боковых помещений. Заключенные послали на это интервью двоих представителей, имевших при себе рации – Сергея Кауфмана и Голана Казмаля, которые каждые пятнадцать минут сообщали своим товарищам о том, что с ними все в порядке. Кроме того, в ответ на согласие армейских инстанций пропустить к ним телевизионную группу, они освободили еще одного охранника – Эяля Ягура. В ходе интервью Сергей Кауфман выдвинул серьезные претензии по поводу условий заключения в шестой тюрьме, упомянув побои, наносимые охранниками, неоправданное содержание арестантов в наручниках и оскорбления, которые им приходится выслушивать. На этой встрече бунтовщики передали, что освободят троих оставшихся заложников только в обмен на подписание соглашения, которое должно состояться перед телекамерой. В случае если соглашение будет подписано, бунтовщики обязались освободить заложников, произвести уборку на территории роты и вернуться к будничному тюремному существованию.

В воскресение в 10:45 утра между представителями армейских структур и предводителями бунта было подписано соглашение. Со стороны властей соглашение подписали начальник тюрьмы подполковник Ицхак Бен-Ами и прокурор северного округа подполковник Анат Зисо. Бунтовщики обязались освободить троих тюремщиков, которые все еще удерживались ими в качестве заложников, и разойтись по камерам. Им было обещано существенное улучшение условий содержания и отсутствие каких-либо санкций за совершенные ими действия.

Бунт в шестой тюрьме: «этого не может быть» или «удивительно, что этого не случилось раньше»?

Бунт в военной тюрьме заставляет рассмотреть два непростых вопроса: во-первых, речь идет о проблеме соблюдения прав человека в армии; во-вторых, речь идет об обеспечении прав заключенных. Обе эти системы, как армия, так и тюрьма, значительно ограничивают гражданские права тех, кто оказывается в них. Никто не станет спорить с тем, что тюрьма сокращает до минимума по крайней мере право индивидуума на свободу передвижения. Как отмечалось в решении Верховного суда Израиля, «нет никакого сомнения в том, что принуждение гражданина к службе в армии является ограничением свободы личности, однако такое ограничение диктуется законом»20. Тема соблюдения основополагающих прав личности в особенности актуальна в тех системах, которые американский социолог Ирвинг Гофман назвал «тотальными учреждениями» (total institutions), в которых граждане оторваны от жизни общества и полностью пребывают во власти тех, кто составляет штат данного учреждения21. Законные, в принципе, полномочия могут привести облеченных властью людей к проявлениям крайней жестокости, как выявил в своем уже ставшем классическим исследовании американский психолог Стенли Мильграм. Его исследование показало, что «человеческая природа, или, точнее, склад характера, который формируется в демократическом обществе, не гарантирует отдаление граждан от проявлений жестокости или бесчеловечного поведения, которое инспирируется авторитетным источником. Значительная часть людей поступает так, как им велят, без того, чтобы вникнуть в суть действия, и без ограничений, накладываемых совестью, покуда они уверены, что человек, отдающий приказы, наделен законными полномочиями»22. Во многих исследованиях по социальной психологии, и, прежде всего, в исследовании Филипа Зимбардо и его коллег из Стэнфордского университета, было выявлено, что законы тотальной системы порождают собственную социальную динамику, которая буквально «толкает» должностных лиц внутри этой системы на проявления крайней жестокости по отношению к заключенным23. Особая чувствительность к правам и достоинству человека явствует из постановления судьи М. Шамгара по делу 5942/92: «Одной из важнейших функций судебных органов является практическая защита тех, кто не способен своими силами защитить собственное достоинство»24. Хотя в данном случае решение судьи М. Шамгара относилось к правам несовершеннолетних, оно в той же мере применимо и в отношении граждан, находящихся за решеткой. Забота о достоинстве и правах личности важна более чем где бы то ни было в системах подобного рода, так как военная тюрьма представляет собой тотальную структуру в двух смыслах этого слова: и как неотъемлемая часть армии, и как место заключения.

Каждая из этих тем – как права солдат, так и права заключенных – обсуждалась и в научной литературе, и в судебных слушаниях. В девятой статье Основного закона о свободе и достоинстве человека солдаты удостаиваются отдельного упоминания: «Служба в Армии обороны Израиля, полиции Израиля, подразделениях по охране тюрем или других организациях системы безопасности не является основанием для ограничения прав, предусмотренных данным Основным законом. Исключение составляют случаи, когда нарушение прав произведено согласно закону и при условии, что это не выходит за рамки необходимого в соответствии с сутью и характером самой службы». Проблематичность процитированного выше ограничения – «при условии, что это не выходит за рамки необходимого в соответствии с сутью и характером самой службы» – говорит сама за себя. Туманное определение, отражающее баланс интересов, появляется и в отношении прав заключенных. Решение Верховного суда по иску 4463/94 Голан против Управления тюрем Израиля гласит: «Заключенный имеет право на защиту, распространяющуюся на все те права, которыми он обладает как человек, и ущемление этих прав со стороны тюремных властей представляет собой законное действие только в том случае, если согласуется с их полномочиями и, при этом соблюдается должный баланс между этим действием и иными легитимными интересами, которые тюремные власти призваны защищать»25. Подобные формулировки оставляют широкий простор для развития ситуации в каждом конкретном случае в какую угодно сторону.

Следует отметить при этом, что аргументация в пользу соблюдения права заключенных на личностную свободу и достоинство появляется во многих судебных постановлениях. Так, решение Верховного суда по иску 114/86 Вайль против Государства Израиль гласит, что «права заключенного состоят не только в праве на получение пищи, питья и ночлега, но и в минимальных культурных нормах обеспечения вышеназванных потребностей»26. В решении Верховного суда по иску 355/79 Катлан против Управления тюрем судья А. Барак отметил, что «условия и распорядок в тюремных учреждениях вовсе не отрицают прав арестанта на личную неприкосновенность и на защиту своего человеческого достоинства». В решении Верховного суда по иску 540/84 Йосеф против начальника центральной тюрьмы в Иудее и Самарии судья А. Барак отметил: «Нельзя допустить, чтобы тюрьма превратилась в загон для скота, а камера заключения – в клетку. Культурное общество должно поддерживать минимальный приемлемый уровень условий заключения. Мы перестанем быть человечными, если не обеспечим заключенным основные условия существования. Наказание не должно заключаться в ущемлении достоинства заключенного и в нанесении ему телесных повреждений»27. В решении Верховного суда по иску 4463/94 Голан против Управления тюрем судьи вновь подчеркнули, что «все права заключенного как человека остаются в силе, за исключением права на свободу передвижения».

Имеются многочисленные признаки того, что существующее положение вещей в тюремных учреждениях не соответствуют тем нормам, которые сформулировал Верховный суд. В частности, выяснилось, что пенитенциарная система зачастую не придерживается правил содержания заключенных в карцере28, норм, касающихся содержания несовершеннолетних в тюремных учреждениях и в местах предварительного заключения29, а также отступает от правил в том, что касается унижений и оказания психологического и даже физического давления на обвиняемых. Отчеты правозащитной организации «Бецелем» свидетельствуют о том, что ситуация является еще более проблематичной в армейских тюрьмах и в местах заключения на контролируемых территориях, в которых сотни людей удерживаются под административным арестом30. Положение заключенных в военных тюрьмах пока еще не было детально изучено, однако, даже из тех отрывочных сведений, которые были опубликованы в прессе, вырисовывается сложная картина перманентного ущемления прав заключенных, оговоренных как на законодательном уровне, так и в судебных постановлениях. В частности, в декабре 1996 года в средства массовой информации просочилась история одного рядового, который, находясь под арестом в четвертой тюрьме, отказался надеть униформу, и был доставлен в военный суд голым и в наручниках. В конце марта 1997 года СМИ поведали о похожей истории, случившейся с двадцатитрехлетним резервистом, которого раздели во дворе шестой тюрьмы, завели ему руки за спину и сковали наручниками, и в таком виде он оставался на протяжении суток. После этого его вынудили подписать заявление о том, что он не подвергся унижением, и что ему не было нанесено никакого морального или физического ущерба. При этом сотрудники тюремной администрации открыто угрожали, что он не будет освобожден, если откажется подписать этот документ. В августе 1996 года в еженедельном приложении к газете «Маарив» была опубликована большая статья о сложном положении в армейских тюрьмах, однако армейские власти закрывали глаза на эту проблему, отделываясь утверждением, что «военная тюрьма это не гостиница». Учитывая все это, в особенности имеет смысл проверить утверждения заключенных, которые взбунтовались в шестой тюрьме, и которые раз за разом повторяли, что их восстание явилось актом протеста против тяжелых условий содержания и полного невнимания к их обращениям и жалобам со стороны уполномоченных инстанций.

В целом, заключенные в военных тюрьмах не представляют собой гомогенной группы. Вместе с тем, исследования, проведенные Отделом общественных наук ЦАХАЛа, показали, что примерно у двух третей солдат, находившихся в местах заключения, основной причиной совершенного ими преступления (как правило, речь шла о дезертирстве) явились сложности в адаптации к условиям службы. Только 15% из общего числа заключенных совершили уголовные преступления, такие, как насильственные действия, кражи, продажа оружия и так далее. Как заключила комиссия Генштаба по проведению реформы военных тюрем, «речь не идет о группе закоренелых, ожесточившихся людей, имеющих значительный уголовный стаж, что зачастую характеризует контингент гражданских тюрем. Речь идет о молодых людях, находящихся в стадии становления, значительная часть которых несет на себе груз социального и образовательного неравенства, что приводит к отсутствию мотивации к службе, низкому уровню интеллектуального развития и сложностям в адаптации в армии»31.

Солдаты, которые находятся под арестом и ожидают суда, а также те, кто осуждены на различные сроки заключения, содержатся в пяти военных тюрьмах: шестая тюрьма в Атлите, тюрьма в Мегидо, седьмая тюрьма около Беэр-Шевы, четвертая тюрьма в Цафрине, и т.н. четырехсотая тюрьма, которая соседствует с четвертой и предназначается для заключенных-солдаток. Тысячи солдат ежегодно проходят через эти тюрьмы. Шестая тюрьма – самая большая из всех вышеперечисленных, и в военное время она служила лагерем для военнопленных. В этой тюрьме содержатся солдаты, приговоренные к срокам до шести месяцев заключения, большинство из которых повинны в дезертирстве или в мелких преступлениях, связанных с неосторожным обращением с оружием. В шестой тюрьме имеется также отделение, которое предназначается для офицеров и военных полицейских, отбывающих различные сроки заключения отдельно от других арестантов. Кроме того, есть специальное отделение (третья рота), где содержатся особо проблематичные солдаты, суд над которыми еще не завершился, и которые, по версии военной прокуратуры, совершили наиболее тяжкие преступления. По словам начальника тюрьмы, около 10% заключенных являются выходцами из СССР/СНГ, и официальная политика по отношению к ним соответствует принципу «разделяй и властвуй», то есть отделить их друг от друга, чтобы они не объединились и не оказали совместного давления на тюремные власти. В июне 1997 года в шестой тюрьме содержались пятьсот два солдата, среди которых находились как резервисты, так и те, кто проходил регулярную службу: из них сто сорок один заключенный был осужден военным судом, двести пятьдесят семь предстали перед судом в своих собственных подразделениях и сто три находились под предварительным арестом в ожидании суда. Примерно 10% заключенных работают за пределами тюрьмы. В камерах не было ни радиоприемников, ни телевизоров, но заключенные имели право смотреть телепередачи три раза в неделю по телевизору, который установлен в столовой.

По понятным причинам, должность охранника в тюрьмах не привлекает призывников, и армейские власти ежегодно сталкиваются с проблемой заполнения вакансий в этой области. В армии эта профессия не является сколько-нибудь уважаемой, и большинство из тех, кто становится охранниками в тюрьмах, делают это вопреки собственному желанию. В попытках сделать эту профессию более привлекательной, командование военной полиции решило в начале 1980-х годов подкорректировать ее имидж. Название должности было изменено и человек, занявший ее, отныне именовался не «тюремщиком», а «инструктором по работе с заключенными». Кроме того, к этой работе были привлечены и девушки, что должно было улучшить общую атмосферу в армейских тюрьмах. Однако, несмотря на все это, комиссия Генштаба по проведению реформы военных тюрем, которую возглавлял полковник Михаэль Галь, в мае 1982 года отметила: «Около двух лет тому назад в рамках реформы, инициированной отставными офицерами военной полиции, кадровый состав тюремных администраций был значительно обновлен, однако, реальный характер взаимодействия заключенных и охранников практически не изменился»32. В то время как охранники в гражданских тюрьмах выбирают эту профессию по собственному желанию, проходят длительные курсы подготовки и вступают в должность после прохождения службы в армии, инструкторы в военных тюрьмах сами являются солдатами, только что призванными в армию. Они проходят двухмесячную подготовку, в ходе которой их обучают основным принципам работы с проблемным контингентом, основам рукопашного боя, знакомят их с разнообразными ситуациями, с которыми им предстоит иметь дело; кроме того, проводятся практические занятия, дающие новобранцам возможность «прочувствовать тюремную атмосферу». По окончании этих курсов инструкторы оказываются один на один с заключенными. Зачастую дело доходит до перебранок и даже до физических столкновений, в которых друг другу противостоят две группы восемнадцатилетних солдат, ни одна из которых не прошла длительной и углубленной подготовки, в ходе которой прививались бы навыки разрешения подобных проблем. По утверждению комиссии Генштаба, «уровень подготовки тюремных инструкторов зачастую оказывается недостаточен для выполнения порученных им заданий»33. Об инструкторах, служивших в шестой тюрьме во время вспыхнувшего там бунта, говорилось, что среди них не было ни одного нового репатрианта из СССР/СНГ и что солдатки составляли около 10% всего штата. Кроме того, стало известно, что двое из каждых трех опрошенных генералом Г. Шефером во время посещения им шестой тюрьмы тюремных инструкторов заявили об изначальном отсутствии у них какого бы то ни было желания служить в военной полиции и занимать должность охранника. Только один из них, Шахар Маркович, сказал, что «эта должность приносит немалое удовлетворение. Ты командуешь солдатами, они делают то, что ты им говоришь. Это доставляет удовольствие». Эти слова можно истолковать и как «примирение» с должностью, и как вынужденную адаптацию, и как отождествление себя с сущностью навязанной извне профессии (эффект Зимбардо); в любом случае, можно предположить, что подобный силовой подход, при котором удовольствие доставляет чужое вынужденное подчинение, являлся одним из основных факторов, приведших в результате к бунту заключенных.

Условия заключения в третьей роте шестой тюрьмы, которая располагается в ветхом здании, построенном еще во времена британского мандата, и в самом деле были очень тяжелыми, и не только с точки зрения самих арестантов. В этой связи в решении Верховного суда по делу бунтовщиков сказано, что «никто не отрицает того факта, что условия содержания в тюрьме, которая расположена в ветхой постройке времен британского мандата, являются очень тяжелыми. Такое положение вещей безусловно противоречит правам заключенных, оговоренным в Основном законе о свободе и достоинстве человека. Сомнительно, что требования о том, чтобы условия заключения соответствовали минимальному уровню, который обязуется обеспечить своим гражданам цивилизованное государство, в данном случае выполнялись»34.

Нужно отметить, что еще в начале ноября 1996 года врач майор Реувен Кимор рекомендовал незамедлительно упразднить вторую и третью роты, или же привести вместимость тюремных камер в соответствие с действовавшими нормами. «Мне кажется, что без принятия соответствующих решений возможно возникновение эпидемий», – докладывал майор Р. Кимор. Несколько дней спустя майор Р. Манцур сообщил о расследовании, которое предприняли в шестой тюрьме ответственные за здравоохранение офицеры, представлявшие командование Северного военного округа. Целью их визита являлась проверка степени тесноты в тюремных камерах. Они проанализировали многочисленные проблемы, которые могут возникнуть вследствие излишней тесноты и даже назвали происходящее в шестой тюрьме «служебным преступлением». В отсутствие каких-либо изменений подполковник Хези Шем-Тов высказал свое негодование по этому поводу: «Теснота в тюрьме превышает допустимые нормы, представляя собой серьезную угрозу здоровью заключенных солдат и увеличивая опасность заболеваний». Об отсеке, в котором располагалась третья рота, в отчете комиссии по расследованию обстоятельств бунта говорилось, что «он в действительности не подходит для содержания в нем такого количества заключенных и сомнительно, что он вообще подходит для содержания солдат, которых армия надеется вернуть в свои ряды»35. Согласно распоряжениям офицеров, ответственных за охрану здоровья, здание роты, которое включало в себя пять камер по 30 квадратных метров каждая, предназначалось для содержания максимум шестидесяти восьми солдат, тогда как фактически количество заключенных в нем доходило до ста двадцати больше. (Непосредственно в день бунта в здании роты находилось сто восемь солдат). Звучали жалобы на то, что охранники зачастую часами не выпускали заключенных в туалет. Ротная столовая больше походила на бомбоубежище, в ней не было ни одного окна. Кроме того, на строевую подготовку отводилось более двух часов в день (иногда она длилась четыре и даже пять часов), и сопровождалась угрозами тюремщиков, что занятия будут продолжаться до тех пор, пока заключенные «не стопчут себе ноги». Комиссия по расследованию причин бунта отметила, что жалобы заключенных касательно занятий по строевой подготовке сразу после душа «фактически верны»: руководство тюремной администрации разъяснило членам комиссии, что подобный распорядок существует исключительно в третьей роте и обуславливается ее спецификой и напряженным режимом дня в ней. Члены комиссии отметили, что «проводимые дважды в день занятия по строевой подготовке для солдат, осужденных на длительный срок заключения, являются тяжелой и нервирующей нагрузкой»36.

Участники бунта и их адвокаты не уставали повторять, что именно тяжелые условия заключения явились причиной волнений среди арестантов. По мнению защитника одного из участников бунта, Романа Когана, адвоката Арье Лихта, «тот факт, что бунт разгорелся вследствие неудовлетворительных условий заключения, которые характеризуется как неприемлемые и самой армейской комиссией, умаляет его значимость как преступного действия. Это был скорее социальный протест, более схожий с забастовкой рабочих, причина которой – невыносимые условия труда. Забастовка рабочих, которая наносит ущерб народному хозяйству, приводит к закрытию аэропортов, останавливает электроснабжение, и превращает фабрики в очаг общественного недовольства, не считается нарушением Закона о контрактах. Кроме того, договор, который подписывается в результате этой забастовки, должен быть соблюден согласно закону», – отметил адвокат, требуя соблюдать расторгнутый военным командованием в одностороннем порядке договор с бунтовщиками из третьей роты. Как подчеркнул адвокат Ави Амирам, представлявший интересы Сергея Кауфмана и Голана Казмаля, «за две недели до бунта заключенные передали начальнику тюрьмы список требований и жалоб, аналогичных тем, которые были заявлены в ходе переговоров, и не удостоились ответа. Эта ситуация подвигла их к протесту». По словам адвоката Авигдора Фельдмана, представлявшего интересы Виктора Реваева, «заключенные воспользовались всеми легитимными средствами, которые были в их распоряжении, чтобы попытаться решить свои проблемы. В отчаянии, после того, как перед ними захлопнули парадную дверь, заключенные вынуждены были ломиться через черный ход посредством захвата в заложники тюремных инструкторов. Поскольку сама система, – то есть, комиссия по расследованию причин бунта и начальник тюрьмы – признает тот факт, что условия заключения в тюрьме являлись неприемлемыми, другими словами, наличие веских причин для бунта не оспаривается, следует освободить бунтовщиков, которые лишь искали способ выразить свой протест, от несения уголовной ответственности за совершенные ими действия»37.

Вопрос типологии насильственных действий весьма запутан, поскольку должен касаться не только насилия как такового, но и его масштабов и целей с одной стороны, и возможности достичь этих целей иными средствами, с другой38. Беспорядки в шестой тюрьме нельзя классифицировать как гражданский бунт, так как нарушение закона не было направленно на «достижение каких-либо политических изменений или упразднение самого принципа, который находит свое выражение в попранном законодательстве39. Протест заключенных, который полностью соответствовал тому, что Э. Роуз определил как «акт коллективного неподчинения»40, ни в коей мере не подрывал легитимность законодательства, послужившего основой для вынесения им обвинительных приговоров, а также легитимность самих судебных решений. Никто из взбунтовавшихся заключенных не утверждал, что оказался в тюрьме вследствие оговора или судебной ошибки, и никто из них не заявлял о том, что те статьи уголовного законодательства, на основании которых их судили, должны быть отменены или пересмотрены. Речь шла исключительно об улучшении условий содержания заключенных в тюрьме, и ни о чем более. Большая часть требований бунтовщиков относилась к их стремлению выстроить по-новому свои отношения с тюремным персоналом: улучшение условий заключения и питания; сокращение времени, отведенного на строевую подготовку; замена дешевых сигарет «Аскот», выдаваемых заключенным, на более качественные; изменение в отношении охранников к солдатам, в особенности к осужденным на длительные сроки заключения и так далее. Один из лидеров бунта, Сергей Кауфман, говорил: «Условия в тюрьме очень плохие. Нас бьют, третируют. Мы пытались жаловаться, но ни одна инстанция не готова была прислушаться к нам. Все, что рассказывали представители тюремной администрации, безоговорочно принималось на веру. У нас не было другого выхода, кроме как совершить некое действие, чтобы все увидели, как в действительности к нам относятся».

Принимая во внимание подобную мотивацию бунтовщиков, адекватными социологическими рамками для анализа их действий является не только модель «насилия как протеста»41, но и концепция «обязанности протестовать» или «неповиновения из соображений совести» (conscientious disobedience)42. Так принято характеризовать «ситуации, в которых неизбежно нарушение закона во имя отстаивания истинных и всеобщих принципов»43, когда акция протеста выражает коллективное возмущение, основывающееся на чувстве глубокой несправедливости, и сами бунтовщики убеждены в том, что ситуацию невозможно изменить исключительно посредством приемлемых с точки зрения закона действий44. Следует отметить, что еще в середине июня, менее чем за два месяца до бунта, глава отдела личного состава ЦАХАЛа генерал Гидеон Шефер и командующий силами военной полиции бригадный генерал Нир-Ам Гольдбром посетили шестую тюрьму и выслушали жалобы заключенных по поводу тяжелых условий в ней, однако, и после их визита не произошло никаких изменений.

Несмотря на всю исключительность событий, происшедших 910 августа 1997 года, нельзя сказать, что до этого тюрьма №6 была местом, где неукоснительно соблюдались дисциплина и порядок. Средства массовой информации сообщали и о других из ряда вон выходящих случаях, которые происходили в этой тюрьме. Родители заключенных также рассказали о том, что бунт вовсе не явился для них неожиданностью в свете тех происшествий, о которых им доводилось слышать от своих детей. В частности, было передано, что 21 октября 1996 года начальник тюрьмы подполковник Ицхак Бен-Ами был избит одним из заключенных, после чего ему потребовалось три дня отдыха, чтобы вернуться к работе. Солдат, который отбывал срок за употребление наркотиков, был вызван на дисциплинарный суд начальником тюрьмы, вследствие многочисленных обвинений в нарушении установленных в тюрьме правил поведения. После суда солдат наотрез отказался надеть наручники. Начальник тюрьмы решил вмешаться в происходящее и попытался собственноручно одеть их на солдата, однако в ответ заключенный затеял драку, нанеся побои и самому И. Бен-Ами, и находившимся рядом охранникам. На следующий день, 22 октября 1996 года, другой заключенный поджог матрац в камере; сержант, который прибыл на место с еще двумя охранниками с целью потушить пожар, был атакован заключенными и получил телесные повреждения. 13 мая 1996 года заключенный Йоси Амар, который находился в третьей роте, попытался поднять бунт, к тому же бросив из окна камеры железный прут в направлении находившегося рядом офицера-сотрудника тюремной администрации. Прут чудом не задел офицера, а солдат был осужден на два месяца заключения в гражданской тюрьме.

Вместе с тем и, несмотря на все это, события, произошедшие 910 августа, шокировали многих. По словам командующего силами военной полиции бригадного генерала Н. Гольдброма, «восстание подобного масштаба с захватом заложников и удерживанием их на протяжении столь долгого времени – такого еще не происходило ни разу». Ева Маркович, мать охранника Шахара Марковича, выразила общие чувства в следующих словах: «Это просто невероятно, как такое могло произойти в военной тюрьме в Государстве Израиль». Несмотря на общественное потрясение вследствие бунта, имеются многочисленные свидетельства того, что подобный сценарий можно было предвидеть.

Как уже было сказано выше, в середине июня 1997 года шестую тюрьму посетили генерал Г. Шефер и бригадный генерал Н. Гольдбром. Их также сопровождал репортер газеты «Ха’арец», фрагмент из статьи которого, опубликованный за два с половиной месяца до бунта, говорит сам за себя: «Мы выходим из кабинета начальника тюрьмы. Первый пункт назначения – третья рота, сектор, в котором содержатся солдаты, обвиняемые в серьезных преступлениях под предварительным арестом. Нас принимает командир роты капитан Давид Ариэль. Скажите, в чем состоит наибольшая опасность, которой вы здесь подвергаетесь? – спрашивает Г. Шефер капитана Д. Ариэля. В этой роте наибольшая опасность, с моей точки зрения, это захват заложника, – ответил Д. Ариэль. – Примерно пять месяцев тому назад один заключенный скрутил другого заключенного, оторвал от кровати кусок железа и угрожал убить арестанта. Мы сумели совладать с ним. У нас имеются серьезные опасения насчет захвата заложников: как самих заключенных, так и тюремных инструкторов».

Вопрос, почему генерал Г. Шефер никак не отреагировал на столь однозначное предупреждение по поводу возможности захвата заложников, остается открытым. Едва ли можно найти оправдание и тому, что глава отдела личного состава не счел нужным взять ответственность за происшедшее, и что вышестоящие органы не призвали его к этому в свете сложившихся обстоятельств. Более того, даже по окончании бунта генерал Г. Шефер не был вызван следователями военной полиции для дачи показаний. По всей вероятности, если бы подобное предупреждение примерно за два месяца до бунта дошло до столь высокопоставленного представителя гражданских органов власти, отношение общественности к отсутствию реакции с его стороны было бы гораздо более строгим. Такое развитие событий лишний раз демонстрирует тот непререкаемо высокий статус, которым обладают в глазах общества высшие офицеры ЦАХАЛа. Подобное положение вещей нашло свое выражение и в ходе дебатов по данному делу в Верховном суде Израиля, когда адвокат бунтовщиков заявил: «Никто не услышит от меня ни слова о том, что поведение армейского командования было неудовлетворительным». Обсуждение этой социальной атмосферы крайне важно для понимания причин бунта, а также его последствий для израильского общества.

Культура гражданского протеста в израильском обществе: исключительность бунта в шестой тюрьме

Адекватный анализ бунта в военной тюрьме невозможен вне контекста отношений между армией, государственными структурами и гражданским обществом в Израиле. Израиль представляет собой яркий пример этатистского общества, так как сама идеология сильного всепроникающего государства стала основополагающим символом независимости Израиля. Еще в период британского мандата «государство в пути» воспринималось как высшая ценность, как реализация многовековой мечты еврейского народа. Становление Израиля как централизованного государства поддерживалось реалиями конфликта с арабскими соседями. По словам профессора Менахема Хофнунга, «тема гражданских прав находилась в прошлом, и все еще находится, под влиянием последствий арабо-израильского конфликта, тогда как в глазах основателей государства права человека были красивыми ценностями до тех пор, пока они не вступали в противоречие с основной их целью – созданием и упрочнением еврейского государства»45. Либеральная традиция, также как и автономное гражданское общество, практически отсутствовали, и новосозданное государство играло центральную роль во всех сферах общественной жизни. Особое место, которое занимает армия в социальной структуре и коллективном самоопределении израильского общества (которое Ш.-Н. Эйзенштадт определил как «открытую гражданскую крепость»46), является дополнительным фактором, позволявшим быть уверенным, что бунт в военной тюрьме не найдет понимания и отклика в израильском обществе.

Другая важнейшая функция армии в израильском обществе изначально заключалась в поддержании доверия широкой общественности к существующей системе власти. Армия традиционно пользуется гораздо большим доверием, чем другие государственные органы (правительство, парламент, полиция и судебная власть), как показало исследование Й. Переса и Э. Юхтмана-Яара, выполненное в конце 1980-х,47и многочисленные опросы, проведенные в последующие годы. Как выразился в свое время Дов Бен-Меир, автор книги «Кризис в израильском обществе», «когда ухудшается социальная ситуация, когда нация пребывает в состоянии глубокой подавленности, когда выявляются новые случаи коррупции или когда межпартийная междоусобица приводит к правительственным кризисам, каждый может утешать себя тем, что еще не все потеряно, поскольку существует Армия обороны Израиля, которая одним своим существованием гарантирует наступление лучших времен»48. Как отмечали Барух Киммерлинг, Ягиль Леви и Ури Бен-Элиэзер, идеология, подчеркивавшая значимость созидательной роли армии, служила важным функциональным целям в «формативный» период развития Израиля, во многом аналогично той роли, которую сыграла армия как социальный институт в становлении государств в Западной Европе.

Подавляющее большинство граждан прибыли в Израиль из стран с практически отсутствовавшей демократической культурой (будь то царская Россия/Советский Союз или арабские государства Северной Африки и Ближнего Востока), вследствие чего возникновения гражданского консенсуса относительно базовых либеральных норм не произошло. Опросы общественного мнения стабильно демонстрировали, что «значительные части общества заинтересованы ограничить политическую активность тех групп, чьи взгляды противоречат их собственным, и не предоставлять им политических прав, принятых при демократическом режиме»49. Эта ситуация значительно изменилась с годами: так, исследование Ш. Леймана-Вильцига продемонстрировало, что количество акций протеста в 1980-е годы в пять раз превышало их количество в 1950-е, а совокупный процент израильтян, сообщивших о своем участии в какой-либо акции протеста, оказался даже более высоким, чем тот, который был выявлен при аналогичных опросах, проводившихся в западных странах50. В последние десятилетия число акций протеста заметно возросло, а во время Первой ливанской войны и Интифады волна общественного протеста распространилась и на военные базы. Вместе с тем, «в Израиле отсутствует традиция гражданского кода, узаконенного в письменном виде или оговоренного устно, который призван закрепить права гражданина, и нет четко оформленной этики, которая обязывает государственные власти безоговорочно соблюдать эти права»51.

Ряд статистических данных, полученных из опросов еврейской молодежи (за исключением ультрарелигиозного сектора), способны дать общее представление о степени проникновения этатистской идеологии в сознание израильских граждан того возраста, которые и могли находиться в военной тюрьме №6 в день бунта. Так, к примеру, опросы показали, что 42% юных граждан Израиля полагали, будто «меньшинство всегда должно подчинятся мнению большинства, поскольку в этом суть демократии»52; 71% убеждены в необходимости подчинения любому закону или приказу, включая и те, которые противоречат индивидуальной совести человека, получающего этот приказ53; 67% согласились с тем, что «подчинение авторитетным лицам и беспрекословное уважение к ним являются одними из наиболее важных ценностей, которые следует прививать современной молодежи»54; 74% поддержали идею «ограничения гражданских прав тех, кто не выполняет в полной мере свой долг по отношению к государству (к примеру: выплата налогов, военная или альтернативная служба)»55; 54% согласились с тем, что в армии «следует подчиняться любым приказам, независимо от их содержания», и только 46% сочли, «что в армии не следует подчиняться приказу, если он представляется незаконным»56. Все эти данные являются ярким свидетельством чрезвычайно высокой степени конформизма по отношению к государству в среде израильской молодежи, в особенности в том, что касается армии и сферы безопасности в целом.

В такой ситуации внутриармейский бунт (а военная тюрьма является неотъемлемой частью армии) практически невозможен, поэтому нет ничего удивительного в том, что и рассматриваемом нами случае бунт возглавили солдаты, принадлежащие к периферийной группе призывников: выходцы из СССР/СНГ при участии нескольких представителей друзской общины. Арестанты, которые родились и выросли в Израиле, воспринимали унизительные условия заключения как вполне естественные для тюрьмы, которая и «не должна походить на санаторий», и, в любом случае, не могли позволить себе бунтовать против офицерского состава и армейской системы в целом, какой бы она ни была. Выходцы из СССР/СНГ, бывшие в 1997 году в возрасте от восемнадцати до двадцати одного года, росли в период «либерального нигилизма» конца 1980-х – начала 1990-х годов, когда население распадавшегося на глазах Советского Союза практически перестало ощущать какую-либо сопричастность к государству и его армии; это особенно верно относительно «живших на чемоданах» еврейских семей. Учитывая тот факт, что большинство из них прошли в Израиле в первые годы их пребывания в стране процесс «интеграции без аккультурации», не приходится удивляться тому, что они рассматривали выражение протеста против тяжелых условий заключения и против того, что, по крайней мере, с их точки зрения, являлось «ежедневным унижением», как вполне адекватную реакцию на сложившиеся обстоятельства. Заключенные-уроженцы страны остались в стороне, и, таким образом, выражаясь словами депутата Кнессета Марины Солодкиной, «шестая тюрьма превратилась в некое подобие израильского броненосца Потемкин»57. Бунт моряков в июне 1905 года – первый подобный мятеж в армии в царской России, традиционно рассматривается историками как пролог к последующим революционным выступлениям. Американский политолог Рассел Освальд охарактеризовал бунт в тюрьме Аттика в 1971 году как «призыв к революции, на который никто не откликнулся»58. Показательно, однако, что процент афроамериканцев среди бунтовщиков в тюрьме Аттика (54%) был значительно ниже процента выходцев из СССР/СНГ среди бунтовщиков в тюрьме №6 (83%). Таким образом, высказывание бригадного генерала Н. Гольдброма, заявившего, отвечая на вопрос репортера газеты «Хаарец» о стране исхода солдат-бунтовщиков, будто это «не имеет отношения к делу», отражает либо глубинное непонимание им сути происшедшего, либо служит свидетельством осознанного игнорирования фактического культурного плюрализма в обществе и в армии. Если верна именно вторая гипотеза, это подкрепляет утверждение С. Самухи о том, что вместо уважения к межобщинным различиям в культуре и попыток интегрировать различные традиции на равноправной основе, в израильской армии происходит механическая ассимиляция новых репатриантов доминирующей в обществе культурой59.

Бунт новых репатриантов не только наглядно показывает локальные (или, возможно, даже концептуальные) недоработки в интеграции новоприбывших граждан в ряды израильской армии. С момента основания государства армии была приписана важная воспитательная функция. Согласно позиции Давида Бен-Гуриона, «армия не выполнит своей миссии в Государстве Израиль, … если военная служба не будет направлена на повышение физического, культурного и морального уровня молодежи, если армия не станет мастерской по подготовке инициативной и боевой молодежи, … которая не отступит ни перед какими трудностями и опасностями и будет верна целям нации и государства»60. «Наша армия должна носить воспитательный, возвышающий и оздоровительный характер», – сказал Д. Бен-Гурион в ходе дебатов в Кнессете, касавшихся Закона о всеобщей воинской обязанности 29 августа 1949 года. Этот подход привел к тому, что армия стала именоваться ни больше ни меньше как «школой нации», и многие социологи подчеркивали, что обязательный призыв не только позволяет сформировать боевые части, численность которых является достаточной для отражения внешней агрессии, но и является способом построения новой израильской нации. Как известно, на разных этапах Войны за независимость новые репатрианты составляли примерно половину из общего числа бойцов, и проблема создания единого общества стояла в армии едва ли не острее, чем где бы то ни было. Эта тенденция нашла свое выражение в официальной политике израильской армии. По словам полковника Н. Саломона, заместителя руководителя армейского Управления по воспитательной и образовательной работе, «в израильском контексте армию следует рассматривать не только как орган безопасности, но и как национальную школу, как плавильный котел для молодежи, способствующий смешению диаспор, который формируется внутри государства и содействует его становлению. Всеобщий призыв в армию на длительный период сталкивает между собой представителей различных слоев населения, независимо от их происхождения, образования или срока пребывания в стране. Эти контакты происходят в ходе интенсивной совместной деятельности, что позволяет подготовить почву для плодотворного сосуществования в будущем61. По словам профессора Хайфского университета Офры Майзельс, «одна из наиболее важных вещей, которые армия делает для нашего государства, это то, что она объединяет и сплачивает общество, несмотря на многочисленные существующие различия, разногласия и внутренние расколы»62. В этом смысле сознательное игнорирование армейской элитой того факта, что почти все бунтовщики являлись новыми репатриантами из СССР/СНГ, выросшими в эпоху перестройки, выражает, по-видимому, ее нежелание признаться в том, что израильская армия уже далеко не всегда способна выступать сплачивающим фактором, объединяющим выходцев из различных общин, и серьезно затрудняется носить «воспитательный, возвышающий и оздоровительный характер», о котором мечтал и на котором настаивал Д. Бен-Гурион.

Хотя система и прилагает многочисленные усилия для того, чтобы привить репатриантам ощущение, что «израильская армия является входным билетом в израильское общество», из исследования В. Азарии и Б. Киммерлинга следует, что служба в армии скорее препятствует, нежели способствует, продвижению новых репатриантов к центру израильского общества63. Военный опыт репатриантов, в основном в низких чинах и в периферийных подразделениях, толкает их больше к периферии общества, чем к его центру. Военная служба и в самом деле дает репатриантам чувство сопричастности к национальному коллективу, но имеет тенденцию закреплять их местонахождение в социально непрестижных группах общества. Другими словами, она выполняет интегрирующую функцию, однако не является тем каналом, который обеспечивает мобильность и доступ к статусному продвижению. Изменившийся статус армии в меняющемся израильском обществе привел к обострению этой тенденции в период массовой волны алии 1990-х, и можно предположить, что осознание самими репатриантами этой проблемы непрерывно растет.

Уже на протяжении многих десятилетий многие криминологи и социологи права придерживаются позиции, гласящей, что понятия «девиантное поведение» и «преступление» определяются в зависимости от того культурного контекста, в котором эти действия совершаются. В результате волн эмиграции или колониального захвата стран третьего мира европейскими державами, часть поведенческих норм, присущих представителям тех или иных меньшинств, стали клеймиться государством, элитными группами и представителями доминирующей культуры как «отклоняющееся поведение» или даже как «преступная деятельность». Антропологами единодушно признано, что культура вовсе не ограничивается определенными сферами знания, и что она охватывает все формы поведения, которые являются производными от человеческой деятельности в любых ее проявлениях. Политическая культура каждого общества включает в себя целую систему смыслов и по-своему истолковывает, в частности, отношения индивида с государством и органами власти. Как отмечает Майкл Уолцер, сопротивление государству по соображениям совести и гражданский бунт не являются единичными продуктами морального вызревания отдельной личности, а представляют собой функцию той социальной общины, к которой он принадлежит и тех отношений, которые складываются между ним и общиной64. В этой связи необходимо подчеркнуть, что в отличие от израильской политической культуры, которая основывается на отсутствии четкого разграничения между обществом и государством и принимает как данность готовность граждан призваться по первому требованию, отношение к государству в бывшем СССР варьировалось между нигилизмом и откровенной враждебностью, в особенности среди находившихся на периферии общества этнических групп, и в частности, – евреев. Само собой разумеется, что бунт против любой армейской структуры (и, в частности, против правил, установленных в военных тюрьмах) определен как преступление в своде законов любого из государств, возникших на месте бывшего Советского Союза, однако, этот факт никак не влияет на чувство тотального отчуждения, которое молодые граждане почти всех этих стран испытывают по отношению к армии. Это отчуждение достигло своего пика в начале 1990-х годов, когда силовые структуры жестоко подавляли национальные движения в прибалтийских республиках и на Кавказе; как раз в этот период (19901993 гг.) в Израиль прибыло свыше полумиллиона репатриантов из СССР, и среди них – подавляющее большинство участников бунта в шестой тюрьме.

Битва за общественное мнение: делегитимация бунтовщиков

В силу всех вышеперечисленных причин, вполне закономерно то, что израильская общественность практически единодушно отмежевалась от бунтовщиков: всего лишь около двадцати человек приняли участие в демонстрации в их поддержку, прошедшей напротив Министерства обороны. Известие о том, что арестант Сергей Кауфман предпринял попытку покончить с собой и был найден охранниками в бессознательном состоянии, бьющимся в конвульсиях, затем объявил голодовку и вследствие тяжелого физического состояния не смог предстать перед военным судом, также было встречено с полным равнодушием и не привлекло к себе ни малейшего внимания. Этот факт является, по-видимому, еще одним примером того особого положения, которое занимает армия в израильском коллективном сознании. Из всех органов государственной власти только парламентская комиссия по государственному контролю коснулась этой темы спустя четыре дня после бунта. Однако, несмотря на однозначное требование председателя комиссии Йоси Каца соблюдать условия соглашения, подписанного с бунтовщиками, после того как главный военный прокурор объявил о привлечении бунтовщиков к уголовной ответственности, эта тема более не обсуждалась. Из всех членов Кнессета только Роман Бронфман и Марина Солодкина, представлявшие секторальную партию «Исраэль баалия», созданную выходцами из СССР/СНГ, занялись этим вопросом, однако, и они подчеркивали, что занимаются этой проблемой, исходя из гуманитарных соображений, в ответ на обращение родителей бунтовщиков к ним. Как выразилась Марина Солодкина, «мы оказываем помощь наиболее слабым, и если бы большинство бунтовщиков принадлежали к эфиопской или друзской общине, мы попытались бы помочь им в той же мере. Я неоднократно говорила и продолжаю говорить: не бунтуйте, выражайте свое недовольство легальным путем, и нам будет значительно проще вам помочь»65. Роман Бронфман посетил шестую тюрьму через двадцать дней после бунта, после чего обратился к армейским органам; вместе с тем, как признал и сам Р. Бронфман, он не требовал от них соблюдать соглашение, а только пытался добиться сокращения сроков заключения, ожидавших некоторых участников бунта66. Политики от партии «Исраэль баалия» не видели ни малейшей надобности в публичном выражении солидарности с противниками армейской системы. В ответ на вопрос, почему ивритоязычные газеты не дали никакой информации о решении суда по делу бунтовщиков, Р. Бронфман заявил: «Последняя вещь, которую я бы стал делать на любом этапе развития событий, это обращаться в средства массовой информации». Армия не имела никаких причин для беспокойства: давление на нее со стороны общественности было минимальным. И все же система беспокоилась из-за своего опороченного имени.

Несмотря на исключительность описываемых здесь событий, способы делегитимации арестантов, поднявших восстание в шестой тюрьме, не слишком отличались от тех приемов, которые власть традиционно использует для борьбы со своими противниками (и это можно проиллюстрировать, например, сопоставив их с ключевыми моментами борьбы, развернутой властями против «Черных пантер» в 1970-е годы), и среди них:

1. Делегитимация лидеров бунта посредством многократного напоминания об их уголовном прошлом, как и о том, что они, якобы, являются «закоренелыми преступниками».

2. Индивидуализация протеста. В СМИ раз за разом подчеркивалось, что большинство заключенных не участвовали в бунте, что восстание было уделом лишь отдельных «асоциальных элементов».

3. Отрицание того, что в утверждениях бунтовщиков может содержаться какая бы то ни было доля истины. Утверждалось, что отношение сотрудников тюремной администрации к заключенным было ровным, и что оно соответствовало существующим нормам и инструкциям.

4. Привлечение бунтовщиков к судебной ответственности.

В терминах, предложенных Уильямом Гибсоном, в обоих случаях («Черные пантеры» в 1970-е и участники бунта в шестой тюрьме в 1997 году) речь идет об общественных движениях, цели которых не получили признания со стороны властей; в таких случаях власти склонны подавлять ростки протеста67. В данном случае пути делегитимации бунтовщиков пролегли в трех основных направлениях.

Во-первых, армейские власти в корне отвергали утверждения бунтовщиков по поводу основной причины, толкнувшей их к восстанию, а именно, издевательства над ними со стороны охранников и тюремных инстанций. По словам бригадного генерала Н. Гольдброма, «представители военной полиции вели себя безукоризненно». Он также утверждал, что «никто из заключенных не жаловался на унижения и насильственные действия со стороны охранников». Репортер газеты «Маарив» Йоав Лимор даже поместил слово «издевательства» в кавычки, хотя в тот же самый день в этой же газете было сообщено о том, что в военном суде началось разбирательство по поводу телесных повреждений, которые охранники нанесли одному из заключенных. В том случае, который произошел 22 мая 1996 года в коридоре закрытого сектора четвертой тюрьмы, несколько охранников избили заключенного. По утверждению военной прокуратуры, четверо представителей тюремной администрации, среди которых был дежурный офицер, избили резервиста, содержавшегося в их секторе, повалили его на пол, сжимая ему горло, и принялись наносить удары кулаками и ногами во все части тела, продолжая избиение и после того, как надели на него наручники. Заключенный получил травму головы, спины, ребер и рук, вследствие чего ему потребовалась срочная медицинская помощь и трехдневная госпитализация. Следует отметить, что тема издевательств над заключенными со стороны охранников в военных тюрьмах неоднократно поднималась в средствах массовой информации, и поэтому трудно предположить, что именно в третьей роте шестой тюрьмы ничего подобного не происходило.

Во-вторых, армейские власти утверждали, что «активное» участие в бунте принимали очень немногие, в то время как подавляющее большинство заключенных были «абсолютно пассивны» (то есть соблюдали закон и порядок). Надо заметить, что число «активных участников» менялось по ходу расследования. Вначале речь шла о четверых заключенных (по словам командующего силами военной полиции, было четыре основных участника, к которым присоединилось еще несколько заключенных, которым также захотелось «вкусить плоды успеха», при этом «8590 человек оставались пассивными от начала и до конца бунта; можно сказать, что они просто выжидали»). Затем речь шла уже о семерых («к руководителям переговоров поступила информация о том, что среди 108 заключенных, которые содержатся в данном секторе, выделилась группа, насчитывающая от четырех до семи арестантов – все осуждены за тяжкие уголовные преступления; эта группа, большинство из участников которой – выходцы из СНГ, верховодит всеми остальными заключенными»). Затем – «активистов» стало десять (по утверждению все того же Н. Гольдброма по прошествии нескольких часов). Затем – двенадцать, и даже пятнадцать (генерал Г. Шефер подчеркнул, что среди ста заключенных, захвативших сектор, была группа, насчитывающая до пятнадцати человек, которые являлись «ядром», тогда как остальные заключенные оставались непричастными к происходящему). В конце концов, когда армия объявила об одностороннем разрыве соглашения, к судебной ответственности были привлечены восемнадцать участников, каждый из которых был обвинен в активном содействии бунту68.

В-третьих, армейские власти представили участников бунта опасными преступниками, в то время как большая часть из них вообще не имела уголовного прошлого. По крайней мере, пятеро из восемнадцати «лидеров бунта» (Яков Шамаилов, Нахшон Аврамшвили, Виталий Сенин, Виталий Лифшиц и Голан Казмаль) отбывали срок за самовольное отлучение с места службы, тогда как еще семеро – за употребление наркотиков. Только шестеро из восемнадцати заключенных, которые были определены как «лидеры бунта», отбывали срок за серьезные уголовные преступления: один заключенный (Хади Ганем) был осужден за торговлю оружием, еще один (Роман Коган) – за торговлю наркотиками и употребление героина, третий (Гидеон Мартин) – за изнасилование, четвертый (Сергей Кауфман) – за непреднамеренное убийство в автокатастрофе, и еще двое (Виталий Новиков и Роман Айдин) были осуждены за издевательство над сослуживцем при отягчающих обстоятельствах. Как отмечал Г. Маркс в работе о тактиках, которые власть использует для подавления общественных движений, одним из способов нанести ущерб их общественному имиджу является манипуляция средствами массовой информации69. Власти передают им, открыто или негласно, информацию, которая отчасти правдива, а отчасти – подложна, о неправомерном поведении лидеров движения протеста, не без оснований предполагая, что средний обыватель не настолько въедлив, чтобы разбираться, как на самом деле обстоят дела. Так было и в этом случае: на следующий день после окончания бунта, служба пресс-секретаря ЦАХАЛа передала ведущим газетам «характеристику бунтовщиков», которая была опубликована под следующими заголовками: «Лидеры бунта: осуждены за убийство, изнасилование, торговлю наркотиками и издевательство над сослуживцем» – в газете «Едиот ахронот» [«Последние известия»]; «Бунтовщики: насильник; торговец героином; издевавшийся над новобранцем; напавший на полицейского» – в газете «Маарив». Кроме того, армейские власти представили ситуацию таким образом, будто имелась прямая связь между тяжестью преступления, которая приписывалась заключенным, и степенью их участия в бунте. При этом различные издания указывали разных людей в качестве инициаторов бунта: в газете «Едиот ахронот» утверждалось, что зачинщиками были Чачишвили, Гидеон Мартин и Сергей Кауфман, якобы прозванные в тюрьме «русской мафией», тогда как в «Маариве» лидерами были объявлены Гидеон Мартин и Александр Петрулевич. Кроме того, провокационное прозвище «русская мафия» было направленно на то, чтобы создать однонаправленные отрицательные ассоциации и стереотипы с целью укрепления позиции армейских властей в этой нелицеприятной истории.

В-четвертых, армейские власти утверждали, что заключенные спланировали бунт заранее, и только ждали удобного момента для осуществления своих намерений. Как было передано, расследование, проведенное командующим силами военной полиции Н. Гольдбромом, показало, что «заключенные спланировали захват заложников еще в пятницу вечером и назначили реализацию плана на утро следующего дня». По-видимому, несмотря на утверждение Сергея Кауфмана, что бунт не был спланирован заранее, а разгорелся спонтанно, бунт действительно планировался в течение примерно двух месяцев и должен был начаться в субботу вечером, однако, его пришлось отложить из-за значительного присутствия охранников в столовой. Более того, большинство заключенных в третьей роте знали об этих намерениях, и поэтому, по свидетельству одного из них, «утром той субботы почти никто из уроженцев страны не пришел завтракать»; таким образом, никто из них не участвовал в захвате заложников. Позднее некоторые из них (Цви Ярон, Таль Нагаш и другие) даже свидетельствовали против бунтовщиков перед следователями военной полиции.

В-пятых, армейские власти подчеркивали, что предводители бунта в шестой тюрьме за несколько месяцев до того учинили беспорядки в четвертой тюрьме. Таким образом, создалось впечатление, будто речь идет, в лучшем случае, о хронических нарушителях дисциплины. Уже в день подписания соглашения появилась публикация следующего содержания: «Армейские власти подвергли критике командование шестой тюрьмы, которое поместило в одном секторе четверых заключенных, проходящих по уголовным делам, которые организовали и возглавили захват тюремных инструкторов. Четверо заключенных, каждый из которых отбывал срок за тяжкое уголовное преступление, в частности, за изнасилование, кражу и торговлю наркотиками, уже давно были известны как трудные и чрезвычайно опасные арестанты. В декабре прошлого [1996] года они были зачинщиками беспорядков в четвертой тюрьме, в которой они на тот момент содержались. Вследствие этих событий четверо вышеупомянутых заключенных были переведены в шестую тюрьму, однако не ясно, почему они оказались в одной камере». Позднее средства массовой информации выделили Сергея Кауфмана в качестве «лидера беспорядков в четвертой тюрьме шестью месяцами ранее. Он первым подал сигнал для начала волнений, когда ринулся к дежурному по отделению охраннику с криками: наших бьют, тюремщики избивают нас, давайте отделаем их, и побудил заключенных к нападению на тюремщиков».

Как отмечалось выше, бунтовщики с самого начала не пользовались общественной поддержкой, и армия была прекрасно осведомлена об этом. Все усилия по делегитимации бунтовщиков имели лишь одну цель: должным образом настроить общественное мнение и подготовить почву для одностороннего разрыва соглашения с бунтовщиками и привлечения их к уголовной ответственности, что, собственно, и произошло три недели спустя.

Имеет ли государство право нарушить соглашение, приведшее к окончанию бунта? Юридические аргументы и общественная полемика

На следующий день после подписания соглашения газеты опубликовали заключения юристов, которые пришли к одному и тому же выводу: армейские власти не обязаны соблюдать соглашение. Как заявил Моше Негби, «с юридической точки зрения, армия и в самом деле не обязана соблюдать соглашение с бунтовщиками. Закон гласит, что соглашение, достигнутое в результате применения силы, или угрозы применить силу, может быть отменено по решению той из сторон, на которую было оказано давление. Отдельный вопрос, подобающе или разумно было бы отказываться от соглашения. В этой связи в известном прецедентном решении Верховного суда говорится, что органы власти должны тщательно взвешивать, не будет ли платой за отказ от соглашения утрата возможности маневра при сходных обстоятельствах в будущем. Судья Цви Берензон указал тогда, что надежность властей в глазах общественности значительно важнее имеющейся у них возможности передумать или отступить, в том или ином случае, от обязательств, взятых на себя по отношению к гражданину. Впрочем, судья Берензон оговорил, что сказанное им относится только к тем случаям, когда обязательство было дано в рамках законных полномочий, и когда есть практическая возможность выполнить это обязательство». По словам подполковника в отставке адвоката Шломо Ципори, в прошлом возглавлявшего отдел по юридическому контролю в военной прокуратуре, «когда одна сторона оказывает на другую неправомерное давление и принуждает ее подписать соглашение, Закон о договорах позволяет постфактум аннулировать его на том основании, что он явился результатом принуждения. Другой пункт закона позволяет отменить договор вследствие давления, когда одна сторона использует тот факт, что другая сторона крайне нуждается в соглашении. Можно сказать, что армия пребывала именно в таком положении, поскольку опасалась за сохранение человеческих жизней, и потому пошла на подписание соглашения, заведомо неприемлемого в обычной ситуации».

Вместе с тем, двое юристов подчеркнули, что общественные интересы заставляют всерьез отнестись к жалобам заключенных. По словам Моше Негби, «вне всякой связи с соглашением, следовало бы тщательно проверить жалобы заключенных по поводу издевательств и унижений и предпринять соответствующие шаги по искоренению этого явления. Как известно, подобного рода жалобы слышатся в военных тюрьмах не в первый раз и в прошлом они, зачастую, оказывались обоснованными. Верховный суд постановил, что за заключенными сохраняются право на физическую неприкосновенность и на человеческое достоинство. За тюремными стенами человек теряет свободу, но не человеческий облик. Необходимо, чтобы этот конституционный и моральный принцип неукоснительно соблюдался и в военной тюрьме». Как предостерег Шломо Ципори, «если государство откажется от взятых на себя обязательств, это приведет к тому, что в следующий раз, когда подобное произойдет, ситуация будет значительно тяжелее. Интерес общество состоит в том, чтобы, даже при несоблюдении армией соглашения, жалобы заключенных были досконально изучены».

Несмотря на соглашение, уже на следующий день после его подписания репортеры газет «Едиот ахронот» и «Маарив» сообщили, что от высокопоставленных армейских инстанций было получено разъяснение о том, что в их намерения не входит выполнение взятых на себя обязательств. Глава отдела личного состава генерал Г. Шефер отчетливо намекнул на это, заявив: «Соглашение, в котором армия обязалась не перемещать основных бунтовщиков в гражданскую тюрьму, а также взяла на себя обязательство по поводу других пунктов, со временем будет тщательно изучено юристами, учитывая тот факт, что оно было подписано под давлением». Генерал Г. Шефер отметил, что армия вовсе не чувствует себя обязанной выполнять соглашение, которое подписывалось «пока ножи были приставлены к горлу солдат». Мнение о том, что соблюдать это соглашение не следует, генерал Г. Шеффер повторил и на посвященном этой теме заседании Комиссии Кнессета по государственному контролю 13 августа 1997 года. Кроме того, он сообщил, что высокопоставленные юристы из военной прокуратуры, которые участвовали в выработке формулировок соглашения, доложили армейскому командованию, что можно воздержаться от соблюдения соглашения, и следует полагать, что суд, если бунтовщики подадут соответствующий иск, примет эти доводы. Высокопоставленные лица в военной прокуратуре отметили, что соглашение, по-видимому, не будет реализовано, и что они обладают полной юридической свободой действий в целях привлечения бунтовщиков к суду. Представители военной полиции уже на следующий день после бунта подчеркнули, что четверо организаторов предстанут перед судом «в любом случае». Генерал Г. Шефер добавил, что вопрос перемещения «ядра» бунтовщиков в гражданские места заключения будет тщательно взвешен, но как бы то ни было, арестантов, содержащиеся в третьем секторе, распределят по разным тюрьмам. Уже 11 августа шестерых бунтовщиков перевели в четвертую тюрьму, и, кроме того, было принято решение передать их дела на рассмотрение комиссии, призванной принять решение об их переводе в гражданские тюрьмы. Командующий силами военной полиции также заявил, что «сигареты им никто менять не будет». Кроме того, в полдень 12 августа был подписан приказ об аресте одиннадцати заключенных, находившихся в одиночных камерах, несмотря на то, что они и так пребывали за решеткой. Кроме того, в тот же самый день Сергей Кауфман рассказал, что «после освобождения заложников один из тюремщиков забрал у нас копию соглашения и сжег ее на наших глазах; затем отобрал все остальные копии соглашения и личные документы». 13 августа военная прокуратура отказалась от заключения сделки с Гидеоном Мартином, который был доставлен в военный суд, где рассматривалось обвинение против него по другому делу. 18 августа газета «Маарив» упомянула, что, военная прокуратура занялась составлением предварительных версий обвинительного заключения против заключенных, замешанных в бунте.

Ключевой вопрос состоит в том, когда именно армейские власти приняли решение не выполнять свои обязательства, оговоренные в соглашении. По словам репортера газеты «Едиот ахронот», до полудня 12 августа «армия старательно соблюдала соглашение, подписанное с бунтовщиками, однако, в районе полудня произошло изменение в политике армейских властей». В ходе заседания парламентской Комиссии по государственному контролю 13 августа не был дан ответ на вопрос, было ли соглашение подписано с изначальным намерением не соблюдать его. По словам репортера газеты «Едиот ахронот», «в начале полковник Й. Тельраз увиливал от ответа. Позднее, в ответ на реплику председателя комиссии, Й. Тельраз сказал, что он отрицает наличие изначального намерения не соблюдать соглашение, и что совещание с государственным прокурором состоялось уже после его подписания». Йоси Тельраз, в то время – заместитель главного военного прокурора, не нашел нужным уточнить, когда в действительности происходила эта беседа. Из собранных нами свидетельств вырисовывается другая картина: договор с бунтовщиками был подписан уже после совещания с государственным прокурором, которая согласилась с тем, что его можно не выполнять. То же самое следует из ответа военной прокуратуры Верховному суду, в котором говорилось: «На момент подписания соглашения военные инстанции осознавали юридическую возможность того, что оно не будет соблюдено. Обстоятельства, заставившие подписать соглашение, то есть удержание заложников при наличии реальной угрозы их жизни и благополучию, достаточны для того, чтобы лишить документ законной силы, и в этой связи невозможно предположить, что армейским властям не приходили в голову данные соображения при подписании соглашения. Представитель прокуратуры утверждал: «была готовность подписать документ при отсутствии намерения придать ему юридическую силу»70. Более того, выяснилось, что прокурор Северного округа подполковник Анат Зисо подписала соглашение с бунтовщиками после того, как получила приказ говорить «все, что от нее потребуют», лишь бы бумага была подписана, бунт завершен, а заложники освобождены. Этот приказ подполковник Анат Зисо получила от генерала Габи Ашкенази71, поскольку уже на начальных этапах подготовки соглашения все понимали, что речь идет о документе, который составлен под давлением, и командованию армии были вполне ясны юридические возможности, открывавшиеся в этой связи72.

Формально армейские власти объявили о своем решении отказаться от соглашения, подписанного с бунтовщиками, только 2 сентября 1997 года. В тот день в десять утра военный прокурор капитан Шарон Шпрингер сообщил членам судебной коллегии военного суда города Яффо о намерении подать обвинительные заключения против бунтовщиков. По прошествии пяти часов, в три часа дня, главный военный прокурор бригадный генерал Ури Шохам созвал пресс-конференцию, на которой сообщил о решении армии не соблюдать подписанное соглашение. Как отмечалось выше, это решение на самом деле было принято задолго до того; в сущности, уже в момент подписания соглашения армейские власти не относились к нему всерьез. В беседе с журналистами, которая происходила в тюремной столовой в тот же день, глава отдела личного состава генерал Г. Шефер заявил, что беспорядки учинила лишь небольшая группа заключенных, и «система использует все имеющиеся в ее распоряжении юридические средства, чтобы эти заключенные были наказаны по всей строгости закона». Имеются многочисленные свидетельства того, что решение принималось на высших ступенях командного состава, и отнюдь не одними только юристами; по-видимому, последнее слово сказал сам глава Генштаба. По словам тогдашнего депутата Кнессета Романа Бронфмана, который по просьбе родителей заключенных солдат встречался с генералом армии А. Липкин-Шахаком, глава Генштаба однозначно отметил, что ему с самого начала было ясно, что соглашение не будет соблюдено, и что он сам одобрил его отмену73. Когда глава отдела личного состава прибыл к шестой тюрьме, более чем через двадцать часов после начала волнений, решение о подписании соглашения с бунтовщиками и о последующем одностороннем разрыве этого соглашения уже было принято и одобрено главным военным прокурором. Об этом было известно и генералу Г. Шеферу, и генералу Г. Ашкенази, который и приказал подполковнику Анат Зисо завершить заведомо бессмысленные переговоры как можно быстрее. Еще до того, как было публично заявлено об отмене соглашения, главный военный прокурор У. Шохам провел совещание с государственным прокурором Эдной Арбель. После того, как «в ходе заседания государственный прокурор заключила, что расследование еще не завершилось, и необходимы дополнительные показания», в деле неожиданно появилось принципиально важное свидетельство Анат Зисо, которая сообщила о тяжких побоях, якобы нанесенных охранникам восставшими заключенными. Эти показания, данные спустя три недели после бунта, предоставили армии юридическую легитимацию для отмены соглашения и привлечения бунтовщиков к уголовной ответственности74.

Решение армейских властей было воспринято с презрением не только самими бунтовщиками, которые заявили, что «по крайней мере, сейчас все увидят, какова цена слова генерала Г. Шефера». Критика последовала как со стороны военной адвокатуры, так и со стороны общественности. В критике решения армейских властей выделялись два основных аргумента, связанные между собой.

Во-первых, решение главного военного прокурора ставит под сомнение не только доверие к армии, но и к государственным органам в целом. По словам тогдашнего члена Кнессета от партии «Исраэль баалия» (ИБА) Цви Вайнберга, «соблюдение соглашения является критерием того, насколько можно доверять слову армейских властей»; член Кнессета от той же партии Роман Бронфман также выразил мнение, что «доверие к армии пострадало». Депутат от леворадикального блока МЕРЕЦ Йоси Сарид во время заседания Комиссии Кнессета по иностранным делам и обороне также попросил главу Генштаба выполнить обязательства, которые армия взяла на себя в соглашении с бунтовщиками. Й. Сарид подчеркнул, что, безусловно, нелегко соблюдать соглашение с людьми, которые, ради достижения своих целей, захватили заложников, и повели себя так, как повели, но еще большие трудности создаст сознательное нарушение обязательств, взятых на себя израильской армией. Й. Сарид выразил мнение о том, что доверие к армейским структурам серьезно пострадает вследствие возможной отмены соглашения. Председатель Комиссии Кнессета по государственному контролю Йоси Кац был еще более резок в своих высказываниях: «Здесь дело не в Законе о договорах, это вопрос ценностей, в том числе и моральных. Несоблюдение соглашения ставит под удар доверие к армии и к системе власти, в целом. Соглашения такого рода необходимо соблюдать, и пусть никто из представителей армии даже не думает его нарушить». Когда армейская верхушка единым фронтом выступила за отмену соглашения, Й. Кац вновь подчеркнул, что «это плохое решение», обратившись совместно с Р. Бронфманом к министру обороны с требованием соблюдать соглашение с бунтовщиками. Дан Маргалит напомнил высказывание Ицхака Рабина, который по завершении операции «Энтеббе» сообщил о том, что если бы у него была возможность подписать соглашение с похитителями самолета, он бы не нарушил его. По словам Дана Маргалита, «так ведет себя правительство, сознающее свою ответственность, для которого важно сохранить доверие к себе со стороны общества, и которое в своих решениях принимает в расчет неизбежную неопределенность, касающуюся событий в будущем». В прессе напоминалось и о решении Верховного суда по делу 69/80 Хирам против министра обороны, в котором утверждалось, что, с общественной точки зрения, высокопоставленному должностному лицу в системе органов безопасности не пристало давать недвусмысленные обещания, которые находятся в пределах его компетенции, а затем видеть себя свободным от их выполнения75. В ходе судебного разбирательства по делу 20/82 судья А. Барак постановил, что «выполнение обязательств является основой всей нашей жизни как общества и как народа»76.

Во-вторых, если и когда подобная ситуация возникнет в будущем, принятое армейским командованием решение сведет к нулю возможность прекратить беспорядки мирным путем, поскольку бунтовщики уже не пойдут на серьезные переговоры с представителями властей. Таким образом, решение военного командования подвергает опасности благополучие общества в будущем. Так, юрист Сагив Давид из военной адвокатуры заявил: «Это решение проблематично для армии и для государства. В будущем органы власти рискуют оказаться в очень тяжелой ситуации в ходе переговоров с теми, кто удерживает заложников». Сходное мнение высказал вышеупомянутый депутат Цви Вайнберг, отметивший, что несоблюдение соглашения подвергает опасности жизнь охранников военных тюрем, на которых бунтовщики могут попытаться излить свою злобу и отчаяние. Известный журналист Дан Маргалит выразил схожее мнение: «армия как государственная структура не является частным лицом, которое подписало соглашение в результате шантажа. Армия поступила так по собственному выбору, и должна выполнять взятые на себя обязательства. Какой преступник, решившийся на насильственные действия, поверит ее представителям в следующий раз, который, возможно, будет гораздо серьезнее?». Подобный взгляд был, как казалось многим, даже закреплен в судебном решении по делу 218/85 Арвив против прокуратуры тель-авивского округа, в котором судья Барак постановил: «Власть, которая не выполняет данных ею обещаний, затруднится обещать что-либо в будущем, поскольку общественность откажется верить обещаниям, от которых потом отказываются. Выясняется, что выполнение обещаний является не только морально-этической заповедью, но и практически целесообразным поступком»77.

Примерно через три недели после подачи обвинительных заключений против бунтовщиков, 1 сентября 1997 года, военный судья подполковник Д. Фейлс вынес постановление о продлении их ареста до окончания судебного разбирательства (это решение имело чисто символическое значение, так как все они и так были за решеткой). Заключенные не смирились с решением армейских властей, и спустя некоторое время их адвокаты подали несколько исков в Верховный суд. Представитель одного из бунтовщиков, Виктора Реваева, адвокат Авигдор Фельдман отметил, что «до сих пор не сформировалась юридическая доктрина, касающаяся обязательств со стороны государства, которые оно берет на себя в отсутствие выбора». Однако, по его мнению, «такая доктрина не должна полностью соответствовать юридической концепции, изложенной в Законе о договорах, и даже не той доктрине, которая касается обязательств, взятых на себя властями в повседневных государственных делах»78.

Государственная прокуратура привела ряд юридических аргументов, на основании которых, по ее утверждению, соглашение с бунтовщиками из шестой тюрьмы можно отменить:

1. Согласно статье 17 (а) Закона о договорах (общая часть) от 1973 г., «тот, кто подписал договор под давлением другой стороны, или лица, выступившего от ее имени, а также вследствие шантажа, имеет право отменить договор». По мнению прокуратуры, «учитывая тот факт, что представители армии были информированы об угрозах бунтовщиков учинить расправу над сотрудниками тюремной администрации, которых держали в качестве заложников, над заключенными, которые не принимали активное участие в бунте, и над собой, а также исходя из стремления разрешить ситуацию без кровопролития, ясно, что подписание соглашения происходило под давлением. … Таким образом, армейские власти имели полное право его отменить»79.

2. Согласно статье 30 того же закона, «договор, содержание или цели которого незаконны, противоречат моральным принципам или общественным нормам, является заведомо недействительным». По мнению прокуратуры, «соглашение, которое было подписано между бунтовщиками и представителями армии, противоречит общественным нормам, а потому не имеет законной силы»80.

3. «Условия заключения, какими бы тяжелыми, по утверждению истцов, они ни были, не могут служить оправданием для насильственных действий, шантажа и оказания давления на других».

4. Даже в том случае, когда имеется обещание, данное властями, иногда возникают ситуации, при которых власти не только имеют право отказаться от его выполнения, но и просто обязаны поступить подобным образом. В решении Верховного суда по иску 218/85 судья А. Барак отметил: «Обязанность государства соблюдать заключаемые им договора идет рука об руку с правом государства отменить тот или иной договор, если того требуют интересы общества. Обязанность государства соблюдать соглашения, которые оно подписывает, не является безусловной; эта обязанность относительна». По мнению прокуратуры, «нет никакой надобности в изменении обстоятельств в качестве предварительного условия отмены соглашения, и юридическое обоснование такой отмены возможно и без появления каких-либо дополнительных фактов с момента подписания соглашения и до того момента, когда было принято решение о невыполнении содержащихся в нем обязательств». Таким образом, официальный представитель государственной прокуратуры заключил, что «обязанность властей выполнять свои обещания является относительной и должна быть приведена в соответствие с более важными интересами общества. В данном случае общественные интересы предстают решающим фактором, и потому ответчики имеют право не соблюдать соглашение (или данное ими обещание) с арестантами-бунтовщиками (даже если предположить, что оно имеет законную силу)»81.

Последние два утверждения выглядят чрезвычайно проблематичными: вряд ли можно согласиться с заявлением, что «условия заключения, какими бы тяжкими, по утверждению истцов, они ни были, не могут служить оправданием для насильственных действий, шантажа и оказания давления на других». Утверждение, что представители власти «имеют право не соблюдать соглашение (или данное ими обещание) с арестантами-бунтовщиками (даже если предположить, что оно имеет законную силу)», ставит под сомнение базисные принципы взаимоотношений между государством и его гражданами. Эти два утверждения нуждаются в переосмыслении, поскольку они затрагивают не только права заключенных, но и интересы всех граждан, которые публично выражают, или могут выразить в будущем, свой протест против тех или иных действий властей. Полное отрицание легитимности гражданского протеста против «условий заключения, какими бы тяжкими они ни были», способно создать весьма проблематичные нормативные рамки для отношений между органами власти и теми, кто подвергается преследованию с их стороны.

Дополнительная проблема вытекает из туманных и неопределенных обязанностей государства – в законах и в судебных решениях – во всем, что касается доказательств права отменить обещание, данное властями. В решении Верховного суда по иску 4383/91 Шпакман против муниципалитета города Герцлия говорится со всей определенностью: «На вопрос, что должны делать органы власти для того, чтобы появилось законное оправдание для изменения или отмены взятого на себя ими обязательства, суд не находит однозначного ответа, который годился бы для всех случаев….»82. Рассмотрение исков, поданных бунтовщиками, которое состоялось 29 сентября 1997 года, предоставило суду прекрасную возможность выработать нормы, которые бы положили конец неопределенности. Однако судьи уклонились от этого. Как выразился судья Т. Ор, «утверждения истцов поднимают тяжелые вопросы, в частности, вопрос, в какой мере те положения, которые содержатся в Законе о договорах, распространяются на соглашение такого рода. Я, в данном случае, не вижу надобности касаться этих вопросов и выносить по ним окончательное решение. Поскольку, даже если пятый пункт соглашения [именно в нем гарантировалось, что бунтовщики не будут наказаны за сам факт беспорядков в тюрьме] и носит законный характер, нет повода для юридического вмешательства в решение прокуратуры отказаться от обязательств, которые она взяла на себя в этом пункте»83. Судья Т. Ор процитировал постановление по делу Арвива, которое гласит, что «первейшая потребность общества заключается в том, чтобы обвиняемые в преступных деяниях предстали перед судом», и после длительного обсуждения постановил: «Действия истцов представляют собой вопиющее нарушение основополагающих принципов, на которых основывается армия и в соответствии с которым организованы тюрьмы. Привлечение к уголовной ответственности в ответ на подобные действия жизненно необходимо, поскольку в противном случае возникает опасность ослабления дисциплины в армии. Отсутствие карательных санкций по отношению к заключенным, поднявшим восстание в военной тюрьме, которое к тому же было сопряжено с насилием, может привести к подобным инцидентам в других тюрьмах, как в армии, так и за ее пределами»84. Далее судья Т. Ор отметил: «Я снова взвесил все обстоятельства, и, по моему мнению, не следует вмешиваться в решение властей не соблюдать пятый пункт соглашения»85.

Вместе с тем, судья Т. Ор признал: «Из сказанного не следует, что нельзя было принять другое решение, в которое суд также не стал бы вмешиваться». Аналогичное решение вынес судья Я. Тиркель: «Действительно, можно было принять иное решения, в которое мы также не нашли бы нужным вмешаться. Однако этого соображения недостаточно для того, чтобы вмешаться в то решение, которое нам было представлено. Римское право признавало решения из разряда Non Liquet, когда судья провозглашал, что он не имеет возможности вынести постановление за или против. По моему мнению, принятое нами решение отклонить поданный иск содержит точно такой же смысл»86.

Так завершилась эта история с юридической точки зрения. В феврале – марте 1998 года была заключена процессуальная сделка (на иврите – искат тиун) между обвинением и защитой, согласно которой бунтовщики были приговорены к заключению сроком от пяти до двадцати семи месяцев. Сергей Кауфман был осужден на два года и три месяца, Гидеон Мартин – на два года и один месяц; остальные были осуждены на более короткие сроки. За прошедшие с тех пор одиннадцать лет подобных выступлений протеста в израильских военных тюрьмах больше не было.

1 Алек Д. Эпштейн – преподаватель кафедры социологии и политологии Открытого университета Израиля, автор ряда книг, в том числе Войны и дипломатия. Арабо-израильский конфликт в ХХ веке (Киев, 2003), Израиль и проблема палестинских беженцев: история и политика (Москва, 2005), Уйти нельзя остаться. Израиль и (не)контролируемые территории (Москва/Иерусалим, 2008) и других. Статья была впервые опубликована на иврите в журнале «Демократическая культура», №4–5 (2001), стр. 13–54. © Все права сохранены за Издательством Университета Бар-Илан. Статья печатается с разрешения издательства. Авторизованный перевод на русский язык Михаила Урицкого.

2 Согласно информации, изложенной в обвинительном заключении Окружного суда Генерального штаба по делу 897/97 Главный военный прокурор против Гидеона Мартина и других (подано военным прокурором Ш. Шпрингер-Накар 10 августа 1997 года) [здесь и далее все цитируемые документы даны в переводе с иврита].

3 Согласно информации, изложенной в пятом пункте заявления, представленного Государственной прокуратурой 15 октября 1997 г. в ответ на поданные в Верховный суд и объединенные в общее производство иски 5319/97, 5706/97 и 5707/97 Роман Коган и др. против Главного военного прокурора и др. // Собрание постановлений Верховного суда, том 51 (5), стр. 67 [на иврите].

4 См.: B. Cunningham, Castle, the Story of a Kentucky Prison (Kuttawa: McClanahan, 1995).

5 См.: C. Huff, «Unionization Behind the Walls: an Analytic Study of the Ohio Prisoners’ Labor Union Movement» (Ohio State University: Ph.D. Dissertation, 1974).

6 Этим событиям было посвящено два фильма: «Against the Wall» (в русском прокате – «Аттика», 1995) режиссера Джона Франкехаймера и «The Killing Yard» (в русском прокате – «Тюрьма», 2001, режиссер – Юзхан Пэлси).

7 См.: W. Hart, «Officers Rebel, then Inmates Riot» // Corrections Magazine, vol. 7, no. 4 (1981), pp. 52–56.

8 R. Petersen, «A Community-Based Theory of Rebellion» // European Journal of Sociology, vol. 34, no. 1 (1993), pp. 41–78.

9 См.: D. McAdam, «Recruitment to High Risk Activism» // American Journal of Sociology, vol. 92 (1986), pp. 64–90.

10 T.R. Gurr, «Why Minorities Rebel: a Global Analysis of Communal Mobilization and Conflict since 1945» // International Political Science Review, vol. 14, no. 2 (1993), pp. 161–201. См. также переведенную на русский язык книгу: Т.Р. Гарр, Почему люди бунтуют? (Санкт-Петербург: издательство «Питер», 2005).

11 Текст соглашения цит. по оригинальному документу.

12 После освобождения Таль Шустак прошел медицинскую проверку, которая показала, что его состояние вполне удовлетворительно, и что в госпитализации он не нуждается.

13 Цитируется по пункту 24 заявления, представленного государственной прокуратурой 15 октября 1997 г. в ответ на поданные в Верховный суд иски участников бунта.

14 Показания Шмуэля Золтака от 27 августа 1997 г., стр. 6.

15 R.H. Turner, «The Public Perception of Protest» // American Sociological Review, vol. 34 (1969), pp. 815–831.

16 G. Wolfsfeld, «Collective Political Action and Media Strategy: The Case of Yamit» // Journal of Conflict Resolution, vol. 28 (1984), pp. 1–36.

17 I. Litton, «Social Representation in the Ordinary Explanation of a Riot» // European Journal of Social Psychology, vol. 15 (1985), pp. 371–388.

18 Протокол судебного заседания по иску 5319/97 Коган и др. против главного военного прокурора, выступление представителя государственной прокуратуры У. Фогельмана, стр. 2.

19 Г. Бен-Дор, «Взаимоотношения между армией и гражданами в Израиле в середине девяностых годов», в книге Независимость: первые 50 лет, под ред. А. Шапира (Иерусалим: Центр им. Залмана Шазара, 1998), стр. 471–486 [на иврите].

20 Решение Верховного суда Израиля по иску 4062/95 Эпштейн против министра обороны (цит. по тексту оригинального документа).

21 E. Goffman, Asylums: Essays on the Social Situation of Mental Patients and Other Inmates (Garden City: Anchor Books, 1961).

22 См.: S. Milgram, «Some Conditions of Obedience and Disobedience to Authority» // Human Relations, vol. 18 (1965), pp. 57–76.

23 Ph. Zimbardo, «Pathology of Imprisonment» // Society, vol. 9 (1972), pp. 4–8.

24 Решение Верховного суда по делу 5942/92 // Собрание постановлений Верховного суда, том 48 (3), стр. 837 [на иврите].

25 Решение Верховного суда по иску 4463/94 Голан против Управления тюрем Израиля // Собрание постановлений Верховного суда, том 50 (4), стр. 136 [на иврите].

26 Решение Верховного суда по делу 114/86 Вайль против Государства Израиль // Собрание постановлений Верховного суда, том 41 (3), стр. 477 [на иврите].

27 Решение Верховного суда по делу 540/84 Йосеф против начальника центральной тюрьмы в Иудее и Самарии // Собрание постановлений Верховного суда, том 40 (1), стр. 567 [на иврите].

28 Годовой отчет №24 (1997) уполномоченного по рассмотрению жалоб Управления тюрем, стр. 42–44 [на иврите].

29 Бюллетень Израильской ассоциации по правам детей, №3 (1993), стр. 111–119 [на иврите]

30 См., к примеру: «Пытки подследственных» (Иерусалим: «Бецелем», 1994), стр. 8–20; «Нарушение прав человека на территориях» (Иерусалим: «Бецелем», 1993), стр. 93–97; «Заложники мира: административные аресты в ходе процесса в Осло» (Иерусалим: «Бецелем», 1997), стр. 55–62 [на иврите].

31 Отчет Комиссии по проведению тюремной реформы (май 1982), стр. 5.

32 Там же, стр. 4.

33 Там же, стр. 168.

34 Решение судьи Т. Ора по иску 5319/97, стр. 22, пункт 15 (цит. по тексту оригинального документа).

35 Отчет комиссии по расследованию причин бунта в шестой тюрьме во главе с бригадным генералом А. Эшелем, стр. 7 (цит. по тексту оригинального документа). Об этом также сообщил в своих показаниях начальник тюрьмы подполковник Ицхак Бен-Ами 14 августа 1997 г., документ №53 в деле 315/97, стр. 5.

36 Отчет комиссии по расследованию причин бунта, стр. 12.

37 См. пункты 45 и 46 заявления Виктора Реваева по иску 5319/97 (этот документ был передан в Верховный суд представителем истца адвокатом Авигдором Фельдманом 28 сентября 1997 г.).

38 См.: H. Bienen, Violence and Social Change (Chicago: The University of Chicago, 1972)

39 Х. Ганз, Подчинение и отказ: философский анархизм и политическая культура (Тель-Авив: издательство «Ха’кибуц ха’меухад», 1996), стр. 120 [на иврите].

40 E. Rose, «The Anatomy of Munity» // Armed Forces and Society vol. 8, no. 4 (1982), pp. 561–574.

41 R. Fogelson, «Violence as Protest», in R. Connery (ed.), Urban Riots (New York: Vintage Books, 1966), pp. 27–44.

42 R. Gal, «Commitment and Obedience in the Military: An Israeli Case Study» // Armed Forces and Society, vol. 11, no. 4 (1985), pp. 553–564.

43 R. Hall, «Legal Toleration of Civil Disobedience» // Ethics: An International Journal of Social, Political and Legal Philosophy, vol. 81 (1971), pp.128–146.

44 C. McPhil, «Civil Disorder Participation: a Critical Examination of Recent Research» // American Sociological Review, vol. 36 (1971), pp. 1058–1073.

45 М. Хофнунг, Безопасность страны и власть закона, 1948–1991 (Иерусалим: издательство «Небо», 1991), стр. 220 [на иврите].

46 Ш.Н. Эйзенштадт, Перемены в израильском обществе (Иерусалим: издательство им. Магнеса, 1989), стр. 201 [на иврите].

47 Y. Peres and E. Yuchtman-Yaar, Trends in Israeli Democracy (Boulder: IDI Policy Studies and Lynne Rienner Publications, 1992), p. 21.

48 Д. Бен-Меир, Кризис израильского общества (Иерусалим: издательство «Карта», 1973), стр. 71 [на иврите].

49 М. Шамир, «Политическая терпимость и лидерство в израильском обществе», в книге Без различий… Права человека в Израиле. Сборник статей памяти судьи Х. Шелаха, под ред. А. Свирски (Тель-Авив: Ассоциация по гражданским правам, 1992), стр. 81–93 [на иврите].

50 См.: S.N. Lehman-Wilzig, «Public Protest and Systemic Stability in Israel 1960-1979», in Comparative Jewish Politics: Public Life in Israel and the Diasporah, ed. by S.N. Lehman-Wilzig (Ramat-Gan: Bar-Ilan Press, 1981).

51 См. статью Г. Барзилая «Государство, общество и национальная безопасность: средства массовой информации в период военных действий» в этой книге.

52 К. Биньямини, «Взгляды израильской молодежи по гражданским и государственным вопросам». Исследовательский отчет (Еврейский университет в Иерусалиме: институт по изучению педагогических проблем, 1994), стр. 4 [на иврите].

53 З. Бен-Сира, Сионизм против демократии (Иерусалим: издательство им. Магнеса, 1995), стр. 181 [на иврите].

54 Там же, стр. 183.

55 Там же, стр. 180.

56 К. Биньямини, «Взгляды израильской молодежи по гражданским и государственным вопросам», стр. 5

57 Так определила произошедшие события депутат Кнессета Марина Солодкина в личной беседе с автором статьи, состоявшейся 6 января 1998 года.

58 См.: R.G. Oswald, Attica: My Story (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1972).

59 См. статью С. Самухи «Межобщинные отношения и армия в Израиле» в настоящей книге.

60 Цит. по: Израиль – общество в процессе становления, под ред. Ш.Н. Эйзенштадта (Иерусалим: издательство им. Магнеса, 1972), стр. 202 [на иврите].

61 Н. Саломон, «Образование в израильской армии» // Маарахот [«Системы»], №283 (1982), стр. 31–35 [на иврите].

62 О. Майзельс, «Военная служба как важнейшая составляющая в жизненном опыте израильтян». Исследовательский отчет (Зихрон Яаков: израильский институт военных исследований, 1992), стр. 2 [на иврите]

63 V. Azarya and B. Kimmerling, «New Immigrants in the Israeli Armed Forces» // Armed Forces and Society, vol. 6, no. 3 (1980), pp. 455–482. См. перевод этой статьи на русский язык в настоящем томе.

64 M. Walzer, Obligations: Essays on Disobedience, War and Citizenship (Cambridge: Harvard University Press, 1970).

65 Фрагмент беседы автора статьи с депутатом Кнессета Мариной Солодкиной, состоявшейся 6 января 1998 года.

66 Фрагмент беседы автора статьи с тогдашним депутатом Кнессета Романом Бронфманом, состоявшейся 5 ноября 1997 года.

67 W. Gamson, The Strategy of Social Protest (Belmont: Wadsworth, 1990).

68 68 См. обвинительное заключение по делу 897/97 и по делу 315/97 Главный военный прокурор против Гидеона Мартина

69 69 G. Marx, «External Efforts to Damage or Facilitate Social Movements», in: The Dynamics of Social Movements, ed. by M. Zald and J. McCarthy (Cambridge: Winthrop, 1979), pp. 94–125.

70 Пункты 40, 57 и 58 ответа государственной прокуратуры на иск 5319/97.

71 В 2007 г. он был назначен начальником Генерального штаба.

72 См. показания подполковника Анат Зисо (эти показания цитируются в ответе государственной прокуратуры на поданные в Верховный суд иски участников бунта).

73 Фрагмент беседы автора статьи с Романом Бронфманом.

74 Помимо Анат Зисо, утверждения о принудительном характере соглашения основываются на показаниях полковника Цахора от 21 августа 1997 г., заместителя командующего силами военной полиции Золтака от 27 августа 1997 г. и Й. Даниэля от 4 сентября 1997 г.

75 Решение Верховного суда по делу 69/80 Хирам против министра обороны // Собрание постановлений Верховного суда, том 38 (4), стр. 505 и далее.

76 Решение Верховного суда по делу 20/82 Адерс – строительные материалы против Харло Энд Джонс // Собрание постановлений Верховного суда, том 42 (1), стр. 221 и далее.

77 Решение Верховного суда по делу 218/85 Арвив против прокуратуры тель-авивского округа // Собрание постановлений Верховного суда, том 40 (2), стр. 393 и далее.

78 См. пункт 16 искового заявления Виктора Реваева (этот документ был передан суду его представителем адвокатом Авигдором Фельдманом 28 сентября 1997 г.).

79 Ответ государственной прокуратуры на поданные в Верховный суд иски участников бунта (дело 5319/97), статья 49.

80 Там же, статья 53.

81 Там же, статьи 62 и 63.

82 Решение Верховного суда по иску 4383/91 Шпакман против муниципалитета города Герцлия // Собрание постановлений Верховного суда, том 46 (1), стр. 447 [на иврите].

83 Решение судьи Т. Ора по иску 5319/97 Коган и др. против Главного военного прокурора и др., статья 10 (цит. по оригинальному документу).

84 Там же, стр. 25, статья 15.

85 Там же, стр. 27, статья 16.

86 Решение судьи Й. Тиркеля по иску 5319/97, стр. 30–31.