Том третий. Глава IX

Ядерное оружие, информационная неопределенность и израильская демократия1

Авнер Коэн

Израильские руководители часто с гордостью повторяют, что представляют единственное демократическое государство на Ближнем Востоке. Отличительной особенностью его политической культуры являются открытые дебаты по практически всем проблемам государственной политики. Однако из круга дискуссионных тем постоянно исключается вопрос о ядерном потенциале страны. Вероятно, это единственный пример, когда израильская пресса, такая живая, агрессивная и многоречивая в других случаях, уже на протяжении нескольких десятилетий не проявляет этих качеств. Начиная с декабря 1960 года, когда Д. Бен-Гурион объявил Кнессету, что Израиль строит в окрестностях Димоны в Негеве «мирный» ядерный реактор, израильская ядерная проблема превратилась в «информационную дыру». Она стала объектом национального умолчания. Израильское общество относит к ядерной проблеме более, чем к любой иной, понятие «святости национальной безопасности». И сторонники, и противники ядерной бомбы предпочитают не говорить о ней открыто.

Противоречия, относящиеся к освещению в прессе израильской ядерной проблемы, можно определить, пользуясь заголовками двух статей, появившихся в журнале «Economist» в течение двух недель: с одной стороны, «израильская бомба – секрет Полишинеля»2, но с другой стороны – это «бомба, которая ничем не выдает своего присутствия»3. Отчасти этот парадокс можно объяснить занимаемой в течение длительного времени официальной позицией государства, которую иногда называют «формулой Эшколя». Суть ее заключается в том, чтобы не подтверждать и не отрицать реальности израильской ядерной программы, обещая при этом, что «Израиль не станет первой страной, которая использует ядерное оружие на Ближнем Востоке». В начале 1970-х годов эта «политика умалчивания» дала основания говорить о наличии в Израиле «бомбы в подвале»4. Такая линия имеет свои плюсы, и большинство израильтян все еще считает ее правильной. Проблема, однако, состоит в том, что это молчаливое согласие едва ли основано на знании фактов. Израильская общественность полностью лишена полученной из официальных источников достоверной информации о прошлом и будущем ядерной программы страны. Израильские граждане остаются в неведении не только о том, что реально делается в этой области, но и относительно политико-правовой основы этой деятельности. Они не знают, кто формулирует ядерную политику, в чьем подчинении находятся эти люди, перед какими демократически избранными органами они отчитываются, до какой степени процесс реализации ядерной программы соответствует демократическим нормам, т.е. предшествуют ли ему обсуждения в правительстве, итоги которых подводятся в соответствующих решениях кабинета или уполномоченных им структур, или же все, что касается сферы неконвенционального оружия, становится легитимным post factum. В этой связи возникают следующие вопросы:

1. В какой степени премьер-министр уполномочен принимать решения по ядерной проблеме?

2. Каков конкретный круг тем, по которым он имеет право принимать решение?

3. В какой степени глава правительства может передавать свои полномочия другим лицам, ответственным за ход выполнения ядерной программы?

4. Какие из проблем, относящихся к ядерной программе, должны обсуждаться кабинетом в полном составе?

Слишком часто говорится о том, что в Израиле процесс принятия решений в сфере безопасности не прописан в законодательстве с той полнотой, на которую можно было бы рассчитывать, принимая во внимание значимость этой сферы в жизни страны. Несмотря на то, что в Израиле правительство в полном составе по закону является высшим органом власти во всем, что касается армии и других силовых структур, на практике решения по всем ключевым вопросам принимаются премьер-министром совместно с министром обороны, иногда – с привлечением министра иностранных дел. Совершенно не очевидно, на основе каких законодательных норм эта «тройка» правомочна принимать решения, касающиеся выработки ядерной доктрины страны и ее реализации.

Разумеется, эти проблемы характерны не только для Израиля. Они в той или иной форме существуют во всех демократических странах, ставших ядерными державами. При анализе процессов, происходящих в демократических государствах, не делающих секрета из факта своего обладания ядерной бомбой, видно, насколько типичен обход демократических процедур в этом вопросе. В сравнении с другими государствами, израильский случай представляется скорее наиболее обостряющим существующие тенденции, но никак не исключительным. Однако если в других странах этот вопрос хотя бы поддается исследованию (в особенности это относится к истории развития ядерной программы), то этого нельзя сказать об Израиле, где он не имеет «официального прошлого». Другими словами, неизвестно, до какой степени власти в этой области пренебрегали демократическими процедурами. Хотя размышляя логически, можно прийти к выводу, что «политика умолчания» в отношении ядерной программы позволила сделать процесс принятия соответствующих решений неподотчетным правительству и уж точно – парламенту, убедительные доказательства этого представить невозможно.

Из вышесказанного напрашивается вывод, что в вопросе об израильской ядерной политике речь должна идти не только о степени открытости для исследователей, но и об общей проблеме, которую можно сформулировать так: информационное освещение реализации государственной ядерной программы и демократия. Разумеется, проблема открытости слишком важна, чтобы оставить ее без обсуждения за отсутствием надежной доказательной базы. Задачей научного исследования в условиях либеральной демократии является не только нахождение новых фактов и доказательств, но и привлечение внимания общества к данной проблеме, если доказательства ее существования недоступны.

Но возможны ли ответственные высказыванию по вопросу, о котором нет информации? Ответ на этот вопрос диктуется парадоксом, связанным с замалчиванием. Невозможно «видеть» сквозь завесу молчания, но можно ощущать ее присутствие. Само по себе замалчивание неуловимо, но его влияние можно выявить. Отсутствие, как и присутствие чего-либо, тоже оставляет свои следы. Способы, которыми избегают обсуждения вопроса о ядерном потенциале, сами по себе являются частью релевантного доказательства. Замалчиваемые ядерные программы, подобные израильской, можно по косвенным признакам выявить в мире бюрократической политики, подобно тому, как можно выявить «черные дыры» в экзотическом мире космологии, даже если следы их существования обнаруживаются по воле случая.

Израиль и атомная бомба: история вопроса

Тот факт, что Израиль избегает любых упоминаний о своей ядерной программе, не является уникальным. Похожую позицию в течение ряда лет занимали все западные ядерные державы. Уникальность израильского случая заключается в постоянстве политики умолчания в этой области. Хотя Израиль начал создавать инфраструктуру для производства ядерного оружия в конце 1950-х годов, а первая ядерная бомба появилась, как принято считать, через десять лет после этого, его деятельность в области ядерных разработок по сию пору скрыта непроницаемой завесой секретности. Отсутствие гласности идет вразрез с либерально-демократическими принципами и, следовательно, обостряет фундаментальное противоречие между ядерной политикой и демократией.

Несомненно, израильский проект, как и аналогичные проекты в странах Запада, с самого начала был ориентирован на производство атомного оружия. Хотя материалы, содержащие высказывания Давида Бен-Гуриона об израильской атомной бомбе все еще засекречены, известно, что работы по ее созданию начались по его инициативе. Д. Бен-Гурион считал, что атомная бомба станет самой надежной гарантией безопасности страны. В известной мере, это было проявлением его пессимистического взгляда на будущее арабо-израильского конфликта. По-видимому, он полагал, что бомба станет гарантией против военного нападения окружающих страну арабских государств, обладающих в сумме более высоким военным потенциалом, если рассматривать арсеналы конвенционального оружия. Кроме того, он, возможно, надеялся, что факт ее существования убедит арабов, что Государство Израиль в принципе никогда не сможет быть «сброшено в море». В 1957 году между Францией и Израилем был заключен тайный союз с целью развития ядерного потенциала, послуживший фундаментом для создания израильского ядерного оружия.

Можно заметить сходство в поведении премьер-министра Великобритании К. Эттли в 1947 году и премьер-министра Израиля Д. Бен-Гуриона десять лет спустя. Находясь в совершенно различных политических ситуациях, оба лидера пришли к выводу, что атомная бомба жизненно необходима их странам. Они пришли к решению о том, что национальная ядерная программа и процесс ее реализации должны быть полностью засекречены, и о них не должны знать ни друзья, ни враги, ни дома, ни в зарубежных странах. Оба лидера стремились избежать дискуссий на эту тему, предвидя их стратегические последствия, даже при их ведении в закрытом кругу высших правительственных чиновников. Они опасались, что такие дебаты поставят новый проект под угрозу и, тем самым, нанесут урон национальной безопасности. Из соображений целесообразности и секретности оба назначили руководителями ядерного проекта в своих странах наиболее надежных приближенных. Руководство и финансирование обоих проектов производилось вне общепринятых бюджетных рамок. Проекты были освобождены от обычных в демократической стране процедур, связанных с бюрократической и финансовой отчетностью.

Однако британский ядерный проект был ясно сформулирован и утвержден официальным решением специальной межминистерской комиссии, известной как Специальная комиссия №163. В полномочия Специальной комиссии входило поручение исследовать необходимость и возможность изготовления Великобританией атомной бомбы. Из соображений секретности К. Эттли не раскрыл детали проекта всему составу кабинета, но, как отмечала М. Гоуинг, «разумеется, он не взял на себя единоличную ответственность за принятие столь судьбоносного решения»5. К. Эттли получил от своего кабинета официальные полномочия на разработку ядерной программы.

Были ли полномочия Д. Бен-Гуриона в этой области столь же ясны и официальны? Чтобы выяснить это, необходимо ответить на следующие вопросы. До какой степени Д. Бен-Гурион делился с кабинетом своими планами в отношении ядерного потенциала? Консультировался ли он с правительством по поводу ядерных контактов с Францией (известных как Севрские договоренности) или, по крайней мере, сообщал ли он о них кабинету накануне Суэцкой компании 1956 года? Если нет, то когда израильский кабинет был уведомлен о политическом процессе, предшествовавшем окончательному согласованию деталей тайных франко-израильских ядерных соглашений в октябре 1956 года? Сообщал ли Д. Бен-Гурион своим министрам или некоторым из них о всех планах, содержащихся во франко-израильских соглашениях, и если да, то насколько подробно? Насколько кабинет, являвшийся высшей исполнительной властью страны, знал о происходящем? Другими словами, следовал ли Д. Бен-Гурион демократическим процедурам, занимаясь ядерной программой?

К сожалению, в настоящее время еще невозможно получить документированные ответы на эти вопросы. Однако на основе доступных для изучения материалов можно сделать умозаключения, проливающие свет на рассматриваемую ситуацию. Существует, по меньшей мере, пять соображений, которые нужно принять во внимание в этой связи.

1. Крайняя деликатность рассматриваемого вопроса в глазах Д. Бен-Гуриона.

Положения франко-израильских ядерных соглашений, до нынешнего дня не ставших достоянием гласности, имели для Израиля еще большее значение, чем для Франции. Эти соглашения заключали в себе обязательство Франции помочь Израилю создать собственную инфраструктуру для производства ядерного оружия, включая передачу технологий для обогащения плутония. Любая утечка информации о деталях соглашений была чревата политическими потрясениями, имеющими международные, региональные и внутренние последствия для обеих сторон, о чем говорит их чрезвычайная засекреченность. Израильская военная цензура запретила любые публикации, содержащие хотя бы косвенный намек на существование такого сотрудничества. Например, тот факт, что все члены Израильской комиссии по атомной энергии, за исключением одного, ушли в отставку, предположительно, из-за разногласий относительно этих соглашений, в течение ряда лет квалифицировался как один из важнейших государственных секретов. Факты об этой коллективной отставке до настоящего времени не известны израильской общественности.

2. Пример Франции, начавшей развивать свой ядерный потенциал до начала соответствующих демократическим принципам процедур, в результате которых на это могли быть получены соответствующие полномочия.

Франция периода Четвертой республики (1946–1958 гг.) установила собственные стандарты негласного развития ядерного потенциала. В этот период важные ядерные разработки и решения в этой области инициировались и проводились в жизнь теми из министров, которые считали их необходимыми, а также занимавшимися ядерной проблемой специалистами, действовавшими по собственному усмотрению. В этих условиях правительство как верховный орган исполнительной власти могло утверждать, что окончательное политическое решение по ядерной проблеме не было принято. Таким образом, опыт Франции показал, что страна может создать атомную бомбу без необходимости принять официальное и однозначное политическое решение по этому вопросу. Шимону Пересу и Эрнсту Давиду Бергману (1903–1975), назначенным Д. Бен-Гурионом, соответственно, «политическим куратором» и «научным руководителем» израильской атомной программы, было удобно работать «по французскому образцу» в направлении превращения Израиля в ядерную державу.

3. Своеобразный стиль Д. Бен-Гуриона в принятии решений по вопросам обороны, внешней политики и военно-технического сотрудничества с зарубежными государствами.

В большей степени, чем любой другой израильский премьер-министр, Д. Бен-Гурион пользовался своей властью и широкой политической поддержкой со стороны населения, чтобы работать в одиночку, принимая секретные решения, в особенности, по вопросам национальной безопасности. Часто он вначале действовал, и лишь позднее отчитывался о предпринятых им политических шагах перед своими коллегами по кабинету. Этой тактики он придерживался и при подготовке к Синайской операции в 1956 году.

4. Значительные полномочия канцелярии премьер-министра.

Хотя по израильским законам высшей исполнительной властью в стране наделен не премьер-министр, а правительство как коллективный орган, на практике она находится в руках премьера. Это значит, что только премьер-министр окончательно решает, какой вопрос и когда представить на обсуждение кабинета. У истока этой политической традиции стоял Д. Бен-Гурион с его доминантным стилем руководства. Руководители разведывательных служб, как и руководители Комиссии по атомной энергии подотчетны лично премьер-министру. Свобода действий премьер-министра в этих сферах практически не ограничена, так как в Израиле не существует какого-либо закона, накладывающего ограничения на право премьер-министра работать в одиночку. Канцелярия премьер-министра становится, таким образом, важнейшим органом власти, в котором вырабатываются решения, определяющие параметры действий органов разведки и контрразведки, а также Комиссии по атомной энергии.

5. Повсеместно распространенный в то время в Израиле принцип «святости национальной безопасности».

Превращение государства в ядерную державу – это процесс, происходящий в широком социальном, культурном и политическом контексте. В молодом еврейском государстве, проникнутом духом сионизма, противоречия между сферой национальной безопасности и демократией едва ли рассматривались как проблема, требующая обсуждения. Считалось само собой разумеющимся, что без обеспечения национальной безопасности невозможно существование государства, и поэтому она более важна, чем соблюдение тех или иных демократических процедур. Концепция «святости национальной безопасности» отражает реально сложившийся в обществе нормативно-ценностный консенсус. Д. Бен-Гурион руководствовался этим принципом в большей степени, чем любой другой израильский лидер. В те дни пресса, равно как и судебная система, отнюдь не стремились оспаривать политику правительства и его главы в сфере безопасности.

Наиболее важным из этих соображений является третье, относящееся к стилю работы Д. Бен-Гуриона. Начало ядерной программы было одним из его судьбоносных решений, возможно, наиболее важным для будущего страны. Санкционировав работу над ядерным проектом, Д. Бен-Гурион пошел на беспрецедентный риск, так как израильский ядерный проект мог начать масштабную гонку ядерных вооружений на Ближнем Востоке. Не подвергалось сомнению, что худшее, с чем может столкнуться Израиль – это создание арабскими странами собственных ядерных бомб. Поэтому Д. Бен-Гурион всячески стремился избегать какой-либо огласки, чтобы никакая информация о работах, ведшихся в этой сфере, не просочилась в печать и не дала арабским странам повод к началу встречной гонки ядерных вооружений.

Несмотря на отсутствие гласности, трудно отрицать, что принцип секретности, которым Д. Бен-Гурион руководствовался работая над ядерной программой, принес положительные результаты. Представляется маловероятным, что Д. Бен-Гурион представил свой план развития ядерного потенциала кабинету министров для официального обсуждения и голосования. Наоборот, учитывая отсутствие внутреннего согласия по этому вопросу, ему было необходимо придерживаться стратегии секретности и неопределенности. Ядерное соглашение с Францией было слишком деликатным вопросом с политической точки зрения, чтобы ставить его под угрозу, вынося на обсуждение. Строительство в Димоне в конце 1950-х – начале 1960-х годов было грандиозным по израильским масштабам того времени, однако, даже те министры, которые в целом были проинформированы о проекте, не имели полного представления о его объеме. Весьма маловероятно, что кабинет знал что-либо об установке по отделению плутония, наличие которой означало, что проект предназначен для производства атомной бомбы. Ввиду нежелания Д. Бен-Гуриона начинать какие-либо общественные дебаты о бомбе, можно почти с уверенностью сказать, что он намеренно затуманивал конечную цель проекта. По-видимому, она была представлена кабинету как «возможность», определенное решение относительно которой будет принято позднее (т.е., когда инфраструктура будет готова, и возникнет необходимость в дальнейших решениях).

В этой обстановке полной секретности, когда уже построенный реактор в Димоне продолжали называть «текстильным заводом», ясно проявился антидемократический характер израильской ядерной политики. С самого начала ядерный проект считался наиболее засекреченным предприятием в стране. Военному цензору было поручено обеспечить его полную секретность. Как и в других странах, сверхсекретность сделала израильский ядерный проект «государством внутри государства». Вскоре вошло в привычку считать ядерную программу слишком секретным и сложным делом, в которое политики могут внести ненужную путаницу, и управление которым осуществляется только из канцелярии премьер-министра. Ни один член кабинета и ни один юридический советник правительства никогда публично не возражал против этой практики. Когда в близком к Д. Бен-Гуриону кругу распространилась информация о том, что он финансирует секретный проект нетрадиционным способом, собирая частные пожертвования с богатых евреев диаспоры, ни один политик не взял на себя смелость сообщить об этом прессе. Разгласить информацию о процедурных сторонах этого вопроса значило ослабить его секретность в целом. Даже самые ярые политические оппоненты ядерного проекта не нарушили этого табу. Так вокруг израильской ядерной программы возник «заговор молчания».

Дебаты о ядерной программе в начале 1960-х годов

В Израиле, как и в других демократических странах, превратившихся в ядерные державы, секретность играла двойную роль. Одна ее сторона заключалась в том, чтобы предотвратить утечку информации о ядерном потенциале и заставить арабов гадать, другая – в том, чтобы держать в неведении собственное население, предотвращая какие-либо внутренние дебаты. Последнее объясняется тем, что внутренние дискуссии не могут долго оставаться в тайне, и обсуждаемая информация выходит на внешнеполитический уровень, а международная реакция, в свою очередь, вызывает обострение внутренних дебатов. Поэтому, как правило, в процессе превращения страны в ядерную державу политическое руководство стремится подавить любые дискуссии о ядерной проблеме.

До тех пор, пока о реализации ядерной программы ничего не было известно, внутренних дискуссий об этом не было. Но проект такого масштаба не может долго оставаться в тайне. 18 декабря 1960 года «Нью-Йорк Таймс» напечатала материал о Димоне. Как и ожидалось, это вызвало острейшую политическую реакцию. Правительство США обратилось к Израилю за объяснениями относительно намерений еврейского государства в сфере атомного оружия. Так вопрос о ядерном потенциале стал причиной противоречий между США и Израилем. Это заставило Д. Бен-Гуриона минимально приподнять завесу секретности, подтвердив факт строительства Израилем ядерной установки, включавшей экспериментальный реактор мощностью 24 мегаватта. При этом он подчеркнул, что целью проекта являются только «мирные исследования».

Вследствие драматического заявления Д. Бен-Гуриона в Кнессете начались первые дискуссии по ядерной проблеме. Публикации в зарубежной прессе о возможности создания Израилем ядерной бомбы в обозримом будущем возбудили в израильтянах чувства патриотической гордости, но и тревоги6. Следующие шесть лет, с 1961 по 1967 годы, были единственным периодом в израильской истории, когда ядерный вопрос был близок к тому, чтобы стать частью повестки дня в международной и внутренней политике. Только в эти годы израильская демократия пыталась, – и, как выяснилось, безуспешно, – отреагировать на ядерную проблему и инициировала дебаты по этому вопросу7. Значительная часть дебатов проходила в урезанной, скрытой форме; при этом они отражали двойственность, смущение и дискомфорт, испытываемый большинством секторов населения в отношении ядерной проблемы. Главное опасение заключалось в том, что решение Израиля производить ядерное оружие толкнет на этот путь другие страны ближневосточного региона. Антиядерный лагерь заявлял, что предотвращение перевода арабо-израильского конфликта в атомное измерение является одним из основных национальных интересов Израиля, и что ответственное руководство не должно допустить, чтобы страна встала на необратимый путь ядерного вооружения. Против разработки атомной бомбы выступали и отдельные члены правительства. К 1962 году Израиль, идя по стопам других демократических ядерных держав, столкнулся с необходимостью считаться с последствиями ядерного конфликта8.

Центром деятельности, направленной на запрещение ядерных вооружений, был Комитет за безъядерный Ближний Восток, основанный группой израильских ученых и интеллектуалов, в которую входили два члена Комиссии по атомной энергии, ранее ушедшие в отставку из-за противоречий в вопросе о контактах с Францией. Наиболее деятельным активистом Комитета был Элиэзер Ливне (1902–1975), в 1949–1955 гг. бывший депутатом Кнессета от руководимой Д. Бен-Гурионом Рабочей партии, но в 1957 году покинувший ее ряды.

Члены Комитета за безъядерный Ближний Восток заявили, что ядерное оружие радикально отличается от всех других типов вооружений, будучи единственным оружием, обладающим потенциалом, способным разрушить Государство Израиль как таковое. По мнению членов Комитета, Израиль, находящийся в сложнейшей геополитической и демографической ситуации, не может допустить перевода конфликта в ядерное измерение, так как еврейское государство никогда не будет в безопасности, если атомная бомба окажется в руках арабов. Если Израиль будет продолжать развивать свой ядерный потенциал, атомные бомбы раньше или позже появятся в арабских странах, – считали члены Комитета. Единственным путем предотвращения этой ситуации является запрет ядерных вооружений во всем регионе. Эта доктрина исходила из представления о том, что преимущество Израиля в области ядерных вооружений будет кратковременным: раньше или позже арабы или сделают собственную бомбу, или получат ее от одной из ядерных держав. За этим предположением скрывалось представление об израильской монополии на ядерное оружие как о переходном этапе к взаимному балансу ядерного сдерживания, что было ни в коем случае неприемлемо для Израиля. На Ближнем Востоке, как и нигде в мире, – утверждали члены Комитета, – невозможно обладать стабильной ядерной монополией. По мнению членов Комитета, Израилю следовало стремиться к политическому соглашению, которое бы провозглашало Ближний Восток регионом, свободным от ядерного оружия.

В период правления Д. Бен-Гуриона Комитет действовал как лобби, соблюдая при этом установленный режим секретности любых обсуждений, касавшихся ядерной политики. Хотя, формулируя свою официальную позицию, его активисты говорили о ситуации в регионе, истинным предметом их беспокойства была ситуации внутри страны. Они рассматривали себя как интеллектуальную и политическую оппозицию «ядерному активизму» премьер-министра и Министерства обороны. Двумя их главными оппонентами были защитники ядерной программы, пользовавшиеся наибольшим доверием Д. Бен-Гуриона – заместитель министра обороны Шимон Перес и председатель Комиссии по атомной энергии Эрнст Давид Бергман. Зная об обыкновении Д. Бен-Гуриона принимать важнейшие решения в одиночку, члены Комитета опасались, что под покровом секретности он может санкционировать реализацию программы ядерных вооружений без соответствующих политических консультаций. Представляя себе всю «технологическую цепочку», отдельные члены Комитета адекватно представляли себе расстояние от «возможности развития ядерного потенциала» до реальной атомной бомбы, при условии, если инфраструктура для этого уже создана. Следует помнить, что к 1962–1963 годам большая часть оборудования в Димоне, включая реактор, была готова к вводу в эксплуатацию. Некоторые в частном порядке с беспокойством говорили о том, что однажды утром Д. Бен-Гурион может на удивление всей нации провести «мирное» ядерное испытание, и вспоминали, как он поразил всех в 1961 году, отдав приказ о запуске ракеты «Шавит–2» (запуск состоялся утром 5 июля, но до самого последнего момента информация об этом держалась в строгой тайне). Как только Д. Бен-Гурион счел бы, что существует реальная возможность создания израильской атомной бомбы, он бы, не колеблясь, решился на это, лишь post factum проинформировав кабинет министров. Такое заявление главы правительство, – не без оснований предполагали члены Кабинета, – вызвало бы в стране прилив патриотической гордости, неизбежно подтолкнув весь регион к гонке ядерных вооружений. Эти опасения, оправданно или нет, основывались на подозрении, что Д. Бен-Гурион и его самые доверенные лица, ответственные за развитие ядерной программы, не полностью информировали даже ведущих министров о состоянии ядерного проекта.

В Израиле имела место открытая дискуссия по ядерной проблеме, но она всячески подавлялась. Истеблишмент, используя для этих целей и Общую службу безопасности, пытался различными способами уменьшить активность Комитета за безъядерный Ближний Восток, обвиняя его активистов в нанесении ущерба национальной безопасности9 Власти требовали, чтобы любые обсуждения этой темы проходили с максимальным соблюдением секретности, убеждая их участников в необходимости самоцензуры. В своих немногочисленных публикациях активисты Комитета не могли полностью изложить свои опасения и подозрения. Независимо от того, насколько они были основательны, их обсуждение, как утверждалось, противоречило национальным интересам. Даже наиболее здравомыслящие критики признавали, что информация по ядерной программе должна быть как можно более засекречена.

В Израиле, как и везде на Западе до 1980-х годов, критики ядерных вооружений принадлежали к элите, и для них было куда более естественно стараться убедить в своей правоте ограниченное количество неплохо им знакомых руководителей страны, а не широкие слои населения. Чтобы сохранить внушающую доверие беспристрастную позицию, Комитет работал с лидерами всех сионистских политических партий и с парламентариями, пытаясь влиять на государственную политику изнутри. Обладая высоким научным и политическим авторитетом, члены Комитета имели доступ к политическим деятелям высокого ранга как в правящей коалиции, так и в оппозиции10. В том, что в 1962–1963 годах все крупные политические партии Израиля, в той или иной форме, участвовали во внутренних дебатах о ядерных вооружениях11, есть большая заслуга Комитета12.

Одним из способов сделать секретную ядерную программу более подотчетной демократическим органам власти является ее политизация. В 1962 году члены Комитета, как в целом, так и по одиночке, предприняли ряд попыток политизации обсуждения ядерной проблемы, стремясь к тому, чтобы эта тема была серьезно рассмотрена руководящими органами ведущих сионистских партий. Однако эти усилия не привели к намеченной цели. Как и в других западных демократических государствах, израильская партийная система не была подготовлена к тому, чтобы заниматься ядерной проблемой. Разумеется, руководимая Д. Бен-Гурионом Рабочая партия не хотела идти на открытую конфронтацию с премьер-министром, и те члены правительства, у которых были возражения против ядерного проекта, не хотели выносить их на обсуждение на партийных форумах. Они считали этот вопрос в высшей степени секретным, который не должен быть частью политических дискуссий. Руководители партий, входивших в правительственную коалицию, обсуждали ядерную проблему на закрытых неформальных заседаниях и не формулировали официальной позиции по отношению к ней. Израильская партийная система, как и везде на Западе, избегала предавать гласности вопрос о ядерных вооружениях. Другими словами, в отношении реакции политических партий на ядерную проблему, израильский случай также едва ли является исключением из правила.

Обсуждение ядерной проблемы тормозилось не только на информационном, но и на интеллектуальном уровне. Участники не имели возможности точно определить тему дискуссии, и, соответственно, не было ясных установок, которые можно было бы оспаривать. Антиядерное лобби сформировалось как реакция на активность сторонников ядерного вооружения. Однако ни один из оппонентов Комитета не выражал публичную поддержку израильской политики создания военного атомного потенциала. Сторонники атомной бомбы в правительстве занимали осторожную позицию. Их публичные высказывания были редки и расплывчаты. Например, Шимон Перес, известный как решительный сторонник атомного проекта, пользовался расплывчатыми фразами, такими как «ядерная возможность», «качественное преимущество», «технологическая основа» и т.д., намекая на намерения, но не формулируя их.

Таким образом, если в начале 1960-х противники атомного проекта акцентировали внимание на опасности сползания всего региона к гонке ядерных вооружений с целью политической делегитимации возможности превращения Израиля в ядерную державу французским путем, то приближенные Д. Бен-Гуриона прибегали к стратегии информационной неоднозначности и неясности, которая опиралась на секретность. В отличие от противников ядерных вооружений, стремящихся предать вопрос гласности и пробудить внутренние дебаты, их сторонники стремились всякое открытое обсуждение подавить. Они не хотели публичных дискуссий как по стратегическим, так и по внутренним соображениям. В стратегическом аспекте они надеялись создать для Израиля возможность пользоваться политикой ядерного сдерживания, заставляя других строить догадки о его ядерном потенциале и намерениях; внутриполитические соображения побуждали их не раскрывать ядерную карту, избегая публичных дебатов до надлежащего момента, т.е. до времени, когда политическая ситуация и технологические возможности созреют, и правительство будет в состоянии сделать «ядерный жест». А до тех пор израильские представители должны были говорить как можно меньше. Военная цензура запрещала употреблять слово «бомба» в высказываниях об израильских вооружениях, разрешалось говорить и писать только о «ядерной возможности». Дискуссия велась не вокруг «бомбы» как таковой, а, скорее, об осторожности, необходимой в вопросе о развитии «ядерной возможности». Таким образом, целью жесткой цензуры было, с одной стороны, держать арабов в напряжении, заставляя их гадать, а с другой – сделать дебаты как можно менее ясными.

Лагерь сторонников атомного проекта обороняется (19631967 годы)

В определенном смысле, стратегические доводы противников гонки ядерных вооружений были более убедительными, по крайней мере, в первом приближении. В период правления Д. Бен-Гуриона Израиль так и не стал ядерной державой. В 1962–1963 годах, когда завершалось создание инфраструктуры, необходимой для создания атомной бомбы, вопрос о «ядерной возможности» обсуждался на заседаниях правительства. На повестке дня стоял вопрос о том, должен ли Израиль идти путем других ядерных держав, перейдя от секретных научно-исследовательских разработок к созданию атомного оружия и выработке соответствующей стратегии, или же нужно ограничиться сугубо научными исследованиями.

После ряда длительных дискуссий правительство Д. Бен-Гуриона, по-видимому, решило не принимать ядерную доктрину. Оно остановилось на предложении Игаля Алона продолжать концентрироваться на развитии конвенциональных вооружений, чтобы на Ближнем Востоке не появилась атомная бомба. Таким образом, на этом этапе спор об израильской бомбе выиграл антиядерный лагерь. Для Израиля было предпочтительнее сохранять свое «качественное преимущество» в форме нереализованной «ядерной возможности», т.е. Израиль собирался ограничиться только ядерными исследованиями. Практически это означало, что вместо выделения средств на цели, определяемые ядерной доктриной (например, обеспечение выживаемости после первого ядерного удара и т.д.) было решено направить их на усиление израильских конвенциональных вооружений, в основном, бронетехники и военно-воздушных сил. Неизвестно, действительно ли Д. Бен-Гурион согласился с этим решением, однако, факт состоит в том, что с 1961 по 1963 гг. он подвергался сильному политическому давлению, как внутреннему, так и внешнему, в отношении ядерной проблемы. В частности, давление со стороны США становилось все более интенсивным по мере завершения работ в Димоне. В апреле–мае 1963 года президент Дж. Кеннеди неоднократно выразил Д. Бен-Гуриону беспокойство США по этому вопросу. США требовали провести международную инспекцию строившейся установки. 16 июня 1963 года Д. Бен-Гурион потряс страну, объявив о своей отставке. Хотя об этом написано немало статей и даже книг, причины этого демарша так до конца и не ясны. Сам Д. Бен-Гурион в краткой записке ссылался на «проблемы личного характера». Теперь принимать решения по ядерной проблеме должен был ставший его преемником Леви Эшколь.

Менее чем через месяц после вступления Л. Эшколя в должность, Дж. Кеннеди возобновил давление. В отличие от Д. Бен-Гуриона, Л. Эшколь выразил готовность внимательно рассмотреть требования США. На дипломатическом уровне Л. Эшколь повел себя по отношению к США как значительно более удобный партнер по переговорам по этому деликатному вопросу. В ответ на очередное письмо Дж. Кеннеди, Л. Эшколь объявил о своем согласии на ежегодные визиты в Димону ученых-атомщиков, работавших по поручению американского правительства. Продолжая поддерживать идею о важности «ядерной возможности», Л. Эшколь сократил объем реально выполнявшихся в этом направлении работ. Амбициозные проекты, предлагавшиеся Эрнстом Давидом Бергманом, были отменены или отложены. В 1966 году Э.Д. Бергман ушел в отставку с посты главы Комиссии по атомной энергии; до сих пор неизвестно, была ли эта отставка вынужденным шагом или демонстрацией протеста и проявлением гнева. Как бы там ни было, Л. Эшколь принял ее с удовлетворением, назначил председателем Комиссии себя самого, попутно выведя ее из ведения Министерства обороны и переподчинив канцелярии премьер-министра. Эта смена «опекуна» была еще одним ясным сигналом изменения израильской политики13.

Все эти перемены едва ли обсуждались публично. Большинство из них не рассматривалось даже на регулярных заседаниях кабинета, и определенно не выносились на пленарные заседания Кнессета. В отличие от Д. Бен-Гуриона, Л. Эшколь консультировался с ведущими политиками и стремился добиться консенсуса до принятия решения. Однако вопросы ядерной политики обсуждались в маленьких неформальных группах, включая малочисленную межминистерскую комиссию по оборонно-политическим вопросам. Пресса не могла обсуждать ядерную проблему в той форме, в какой считали нужным авторы предлагавшихся к публикации статей. Публичные дискуссии были полны туманных намеков, значение которых было понятно только очень узкому кругу посвященных.

В этот судьбоносный период дебаты о ядерной программе приняли новый оборот. Участвовавшие в них партии как будто поменялись ролями. Если во время правления Д. Бен-Гуриона подозрения и завуалированные обвинения были прерогативой антиядерной оппозиции, то при Л. Эшколе возникла обратная ситуация. Когда лагерь сторонников развития исключительно конвенциональных вооружений, как казалось, взял верх, бывшие ответственные за ядерную программу (к концу 1966 года ни Ш. Перес, ни Э.Д. Бергман уже не возглавляли и не курировали ее) заговорили об «ошибках в сфере национальной безопасности». В 1965 году, когда политический раскол между Л. Эшколем и Д. Бен-Гурионом стал необратимым и недавний премьер-министр во главе отдельного списка баллотировался на выборах против партии, оставленной им «в наследство» своему преемнику, ядерная проблема – во все еще завуалированной форме – стала частью избирательной кампании. РАФИ, новая партия Д. Бен-Гуриона, обвинила правительство Л. Эшколя в «крупном просчете в сфере безопасности», имея в виду неприемлемые с точки зрения бывшего премьера уступки Америке в «деликатном вопросе» (этими словами было принято закамуфлировано характеризовать развитие атомного проекта).

Как упоминалось выше, период с 1961 по 1967 год был единственным в израильской истории, когда в стране велись, пусть и с очень большими ограничениями, дебаты по ядерной программе. Так как считалось невозможным представить обществу израильскую ядерную программу в ее истинном виде, ее аспекты освещались исключительно намеками и всплывали в обвинениях и контробвинениях, которые ее сторонники и противники предъявляли друг другу. Язык дебатов был перегружен эмоциями и политизирован. Значение термина «ядерная возможность» по сию пору остается неясным. Ни один из тех, кто употреблял его, не дал ему четкого определения. Поэтому в разное время в устах разных людей он имел разные значения14.

Решение, которое никогда не было принято: перемены после 1967 года

Хотя начало политики замалчивания ядерной программы совпадает с началом ее разработки, она стала жесткой международной стратегической и внутренней позицией после 1967 года. В декларируемую ядерную программу не было внесено никаких изменений, но ее суть становилась все более завуалированной по мере того, как Израиль продвигался к обретению атомного оружия. К началу 1968 года ЦРУ установило, что Израиль активно работает над своим ядерным потенциалом, и в течение следующих двух лет мировая пресса была полна историй и слухов о том, что Израиль стал ядерной державой. В июле 1970 года американская разведка сообщила, что у Израиля, вероятно, уже есть атомная бомба, или он на пути к обладанию ею в ближайшем будущем. Таким образом, секрет атомной бомбы превратился в известный факт, и с тех пор Израиль начал считаться ядерной державой, хотя он никогда не декларировал этот свой статус.

Несмотря на то, что основанная на израильских источниках информация о том, что страна обладает ядерной бомбой, никогда не предавалась гласности, а также на то, что зарубежные источники дают лишь отрывочную, расплывчатую и неподтвержденную информацию на эту тему, существует почва для создания правдоподобной исторической версии создания израильского ядерного оружия. Если во французском случае финальным толчком для создания бомбы был Cуэцкий кризис, то путь к израильской бомбе открыла война 1967 года. Говоря более точно, создание атомной бомбы было обусловлено совокупным влиянием трех факторов: кризисом, предшествовавшим этой войне; изменениями в руководстве Министерства обороны; и новой послевоенной внешне- и внутриполитической реальностью.

Пожалуй, никогда в своей короткой истории Израиль не переживал такой тревоги по поводу своего выживания, как во время кризисных недель, предшествовавших Шестидневной войне. Египтяне сконцентрировали крупные силы на Синайском полуострове и в Газе. Израильтяне ощущали себя в международной изоляции, брошенными на произвол судьбы и преданными в момент, когда они остро нуждались в помощи. Для нации, лишь поколение назад рожденной из пепла Холокоста, не могло быть более травматичного «момента истины».

Чувство нестабильности усугублялось и другими политическими и стратегическими проблемами. Израиль воспринял отсутствие немедленной реакции администрации президента Л. Джонсона на блокаду Г.-А. Насером Тиранского пролива как нарушение обязательства, данного президентом Д. Эйзенхауэром Израилю в 1957 году, о том, что, если необходимо, США прибегнут к силе, чтобы обеспечить свободу израильского судоходства в регионе. Однако гораздо более предательским и внушающим тревогу выглядело в глазах израильского руководства поведение Франции. Ш. де Голль не только ничего не сделал для предотвращения египетской агрессии, приведшей к решению Израиля начать войну, но и ввел 1 июня 1967 года эмбарго в надежде, что это не позволит Израилю применить силу. Таким образом, от Израиля внезапно отвернулась страна, бывшая главным поставщиком оружия для ЦАХАЛа. Французское оружейное эмбарго было поворотным моментом в политике Израиля, после которого ее основным принципом стала, по определению Ш. Переса, «ориентация на себя». Другими словами, перед лицом угрозы самому факту своего существования, Израиль должен был надеяться только на собственные силы.

Именно для того, чтобы покончить с этой уязвимостью, Д. Бен-Гурион за десятилетие до этих событий инициировал ядерный проект. В кризисные недели, предшествовавшие Шестидневной войне, сложилась ситуация, когда ядерная бомба была остро необходима. Но тогда, в мае 1967 года, арабы были уверены, что у Израиля ее нет, иначе Г.-А. Насер не пошел бы на риск, начав подготовку к войне. Сторонники курса «ядерной инициативы», несколько лет назад потерпевшие поражение в завуалированных дебатах, видели в этой предвоенной ситуации доказательство своей правоты. Существуют данные из закрытых, но надежных израильских источников, говорящие о том, что в течение недель, предшествующих войне, Израиль готовил атомную бомбу, которая была очень несовершенна. Если это так, такая подготовка могла быть ступенью для дальнейших ядерных разработок.

Блестящая военная победа не стала началом дороги к миру. Напротив, арабские страны подтвердили свое абсолютное неприятие существования Израиля на первом послевоенном саммите Лиги арабских государств в Хартуме в конце августа 1967 года. На этом саммите были декларированы три знаменитых арабских отказа – отказ от признания Израиля, отказ от переговоров с Израилем и отказ от мирного урегулирования с Израилем. Кроме того, агрессивное стремление Советского Союза контролировать ближневосточный регион также стало фактором, воспринимавшимся как растущая угроза15. Тогдашний министр обороны Моше Даян считал весьма вероятным прямое участие СССР в новой арабо-израильской конфронтации. Победа Израиля в Шестидневной войне значительно ослабила факторы, сдерживающие развитие ядерного потенциала страны. Сокрушительное поражение лишило арабов возможности нового нападения, включая нанесение удара по местам, где велись ядерные разработки. Возможность приобретения арабами в течение короткого времени ядерных технологий представлялась маловероятной, разумеется, при условии, что Израиль не будет провоцировать их на этот шаг. С точки зрения сторонников атомной бомбы, послевоенная ситуация открывала перед страной уникальную возможность сделать необратимый шаг, превратившись в ядерную державу.

Однако, несмотря на эти благоприятные условия, в 1968 году Израиль все еще не мог открыто встать на путь ядерных вооружений. Это был год, когда администрация Л. Джонсона в тесном сотрудничестве с СССР завершила работу над Договором о нераспространении ядерного оружия16. Государственный секретарь США Дин Раск, один из главных архитекторов Договора, оказывал на Израиль сильное давление с целью заставить его подписать этот документ. Вопрос о продаже Израилю оружия, в особенности боевых самолетов F-4, был увязан с вопросом о подписании Договора о нераспространении ядерного оружия. Реакция Израиля на давление, оказываемое на него США, была весьма осторожной. С одной стороны, Л. Эшколь отказывался поставить свою подпись под нажимом и в спешке, но, разумеется, он не мог открыто противостоять США. Если в 1968 году М. Даян собирался интенсифицировать процесс производства ядерной бомбы, он должен был делать это тайно.

Анализируя прошлое, можно сказать, что после 1967 года обстоятельства не подтверждали доводов Д. Бен-Гуриона о целесообразности производства бомбы, а, скорее, ослабляли их. Война доказала правоту антиядерного лагеря, настаивавшего на усилении израильских конвенциональных вооружений. В любом случае, после 1967 года, когда ЦАХАЛ занял значительные территории, концепция Д. Бен-Гуриона о том, что атомная бомба должна компенсировать Израилю недостаток стратегической глубины, представлялась устаревшей. Под влиянием ситуации, сложившейся в то время, лагерь сторонников разработки атомного оружия предложил новое стратегическое обоснование своих предложений: Израиль должен обладать последним сдерживающим средством на случай наихудшего сценария нового типа.

Этот довод связан с другим важным внутренним фактором: Шестидневная война значительно изменила шкалу национальных приоритетов, вызвав к жизни новые политические силы и новые задачи, создала новые политические союзы и лишила актуальности некоторые из бывших в прошлом болезненными проблем. Вопрос о контролируемых территориях, который вскоре стали называть «палестинским вопросом», внес серьезнейшие политические, стратегические и идеологические противоречия в израильскую политику. Его появление изменило ориентиры основных политических лагерей в стране. После Шестидневной войны деятельность Комитета за безъядерный Ближний Восток фактически прекратилась. Его бессменный лидер Элиэзер Ливне направил свою политическую энергию на новое дело, став одним из основателей Движение за неделимую Эрец-Исраэль. Игаль Алон, наиболее влиятельный в правительстве представитель антиядерного лагеря, теперь посвящал все свои силы лоббированию «Плана Алона» относительно будущего контролируемых территорий17. Ядерная проблема, не вписывавшаяся в новую «повестку дня», больше не имела ярко выраженного политического представительства.

После 1967 года М. Даян оказался в состоянии «модернизировать ядерную возможность» и создать ситуацию, описываемую моделью «бомба в подвале». Информационная блокада этой темы была modus operandi превращения Израиля в ядерную державу с сохранением этого шага в тайне как на международном, так и на внутреннем уровне. Эта политика основывалась на противоречивом принципе, который можно сформулировать так: Израиль можно рассматривать и как ядерное, и как безъядерное государство. В международном аспекте она давала Израилю возможность и пользоваться рычагом ядерного сдерживания, и вести себя как государство, не имеющее ядерного оружия. Отсутствие гласности в отношении атомной бомбы объяснялось причинами как геополитического, так и внутреннего характера. С внутриполитической точки зрения оно представляло собой компромисс между сторонниками и противниками «ядерной возможности». Если говорить о практических целях, сторонники развития атомного потенциала добились своего, при этом Израиль ничего не изменил в декларируемой им позиции, сформулированной И. Алоном и Л. Эшколем. Таким образом, в условиях отсутствия гласности обе стороны могли считать себя победителями.

Возможно, тайное превращение в ядерную державу – стратегически мудрый шаг, но он, безусловно, нарушает демократические принципы. Отсутствие гласности является само по себе антитезой демократии. Действия М. Даяна в отношении ядерной программы были рассчитаны на то, чтобы избежать дебатов и принять соответствующие решения вне рамок общепринятых формальных процедур. В отсутствие гласности и официальных решений каждая сторона, участвовавшая в обсуждениях, могла видеть ситуацию вокруг ядерной программы такой, какой она хотела ее видеть. Так как программа была в высшей степени засекречена, традиционные хранители демократических устоев, а именно, парламент, суды и пресса, не имели возможности вмешаться в происходящее. Таким образом, отсутствие гласности в сочетании с высокой секретностью давало возможность инициаторам ядерной программы не отчитываться перед обществом или его избранными представителями.

Гласность, контроль и демократия

Израильская ядерная политика удивительна не тем, что ядерная программа с самого начала была засекречена, и не тем, что «ядерный порог» был перейден тайно, а тем, что эта информационная непроницаемость сохраняется уже несколько десятилетий. В отличие от французского случая, когда подобная политика имела место лишь в ходе относительно короткой переходной фазы, в Израиле она эволюционировала в постоянную политическую доктрину, остающуюся неизменной, несмотря на смены власти в стране.

Информационная непроницаемость создала ситуацию, при которой Израиль мог долгое время использовать принцип ядерного сдерживания, избегая при этом гонки атомного вооружения в ближневосточном регионе. Вне зависимости от того, что именно сделал Израиль в области неконвенционального оружия, это фактически оставалось неизвестным ни международной общественности, ни гражданам страны.

На практике близлежащие арабские страны примирились с ситуацией информационной непроницаемости в отношении израильского ядерного потенциала. Полагая, что Израиль превратился в ядерную державу, региональные и глобальные силы вынуждены были адаптироваться к израильской политике полного отсутствия гласности в этом отношении. Формально признав, что Израиль обладает ядерной бомбой, они только ухудшили бы ситуацию, встав перед необходимостью предпринять шаги, которых они предпочитали избегать. Информационная непроницаемость в отношении израильского ядерного потенциала создала на международной арене пример «кооперации без координации».

Начиная с 1970-х годов США эффективно способствовали сохранению информационной блокады вокруг израильского ядерного потенциала. Как только стало известно, что Израиль создал свою бомбу, США недвусмысленно предпочли информационную непроницаемость политике открытости. В 1969 году состоялся последний визит представителей США в Димону, и с тех пор США не требовали разрешения на новые посещения. После 1967 года Израиль уже не стремился сохранить имидж «ядерной невинности», а США не хотели оказаться недостойными доверия. Если в 1967 году президент Л. Джонсон мог попросить руководство ЦРУ хранить то, что они узнали об израильской бомбе, в тайне даже от госсекретаря Д. Раска и министра обороны Р.С. Макнамары, то к 1970 году информацию о ядерном потенциале уже нельзя было засекретить до такой степени. Однако публичное признание израильской ядерной программы создало бы для американской администрации новые проблемы как на международном, так и на внутреннем уровнях. Как главный сторонник режима нераспространения, США вынуждены были бы предпринять какие-то шаги в отношении страны, открыто нарушающей этот режим.

В 1968 году администрация Л. Джонсона еще надеялась, что Израиль подпишет Договор о нераспространении, однако, к 1970 году стало ясно, что Израиль не присоединится к нему. Однако, в отличие от Индии и Пакистана, Израиль был достаточно осторожен, чтобы не отвергать презумпцию нераспространения и не критиковать заложенный в Договор принцип неравенства между странами, имевшими к тому времени ядерное оружие, и странами его не имевшими. В последующие годы «джентльменские разногласия» между США и Израилем по поводу Договора приобрели «ритуальный» характер: США время от времени заявляли о том, что Израиль должен подписать Договор и открыть свои ядерные объекты для инспекторов МАГАТЭ, на что израильские руководители раз за разом повторяли, что этот Договор не отвечает особым реалиям ближневосточного региона, требуя проведения прямых переговоров со своими соседями для создания зоны, свободной от ядерного оружия. Этот дипломатический ритуал мог разыгрываться только в условиях информационной неопределенности. США могли инициировать его до тех пор, пока Израиль не декларировал свое обладание атомной бомбой, и пока его официальная политика определялась заявлением о том, что «Израиль точно не будет первым государством, которое применит атомное оружие».

Все последующие американские правительства признавали целесообразность информационной неопределенности и избегали ситуаций, в которых вопрос о ядерной программе мог оказать негативное влияние на отношения между США и Израилем. При этом США не могли открыто признать Израиль как уникальный случай в контексте «режима нераспространения». Нейтральное поведение США по отношению к израильской ядерной программе и нежелание ее разрушать свидетельствуют о явном предпочтении, оказываемом ими в данном случае политике информационной неопределенности перед любой другой возможной позицией.

США были не единственной страной, принявшей по умолчанию израильскую позицию по ядерной программе. СССР, по-видимому, также устраивала эта неопределенность. Если бы Израиль открыто признал существование своей бомбы, СССР подвергся бы прямому давлению со стороны своих арабских союзников, которые могли бы потребовать недвусмысленных гарантий развития своего ядерного потенциала.

Как это ни удивительно, арабские государства были не склонны стремиться к усилению спорадического внимания, уделяемого израильской ядерной программе. После разрушения израильтянами иракского реактора Осирак в 1981 году, стало очевидным, что и умеренные арабские режимы устраивала неопределенность позиции Израиля. После шока, вызванного этой бомбардировкой, не последовало сколько-нибудь значительной арабо-израильской конфронтации18. Даже разоблачения «атомного перебежчика» Мордехая Вануну в 1986 году не вызвали значительных изменений в отношении арабов к израильской бомбе. Хотя ситуация несколько прояснилась, израильская политика информационной неопределенности не изменилась, и пока арабы не обладают ядерным потенциалом, она для них предпочтительнее, чем если бы Израиль прямо декларировал наличие у него ядерного оружия.

Не признанная официально ядерная монополия Израиля оказывает сильнейшее влияние на всю региональную политику. Она создала некую «точку равновесия», заставив всех игроков быть осмотрительными. Ни одно арабское государство, кроме Ирака, не решилось бросить вызов исключительному статусу Израиля. Таким образом информационная неопределенность оказалась чрезвычайно эффективным стратегическим инструментом.

Однако информационная неопределенность была не только выигрышной стратегической позицией. Не менее важно и то, что она позволила легитимизировать атомную бомбу внутри страны. Информационная неопределенность возможна только в условиях чрезвычайной засекреченности всех аспектов деятельности, относящейся к ядерным вооружениям. Как отмечалось выше, режим секретности и военная цензура не смогли полностью предотвратить дебаты на тему о ядерном потенциале страны в первой половине 1960-х годов. Эти дебаты имели место, так как ядерная проблема представляла собой нерешенный политический вопрос, и между лагерем сторонников и лагерем противников атомной бомбы существовали серьезнейшие политические противоречия, которые просачивались в прессу. После Шестидневной войны материалы по ядерной проблеме перестали появляться в СМИ не вследствие ужесточения военной цензуры, а потому, что она уже не представляла собой нерешенный политический вопрос, вследствие чего никто уже не стремился «сливать» информацию в СМИ с целью борьбы с оппонентами. Информационная неопределенность устраивала и сторонников, и противников бомбы, независимо от фундаментальных стратегических и политических противоречий между ними. И те, и другие полагали, что чем меньше ядерная проблема будет обсуждаться публично, тем надежнее будут защищены интересы национальной безопасности Израиля, которым, как утверждалось, гласность могла только повредить. Вместе с тем, при том образе действий, которому следовал М. Даян, информационная неопределенность, возможно, скрывала истинную природу новой ситуации даже от самого израильского руководства. Информационная неопределенность универсальна по своей природе: если ею пользуются для того, чтобы дезориентировать мировое сообщество, к ней необходимо прибегать и внутри страны. Приблизительно с середины 1970-х годов вопросы, относящиеся к ядерной программе, решались совместно премьер-министром и министром обороны на основе рекомендаций, полученных от экспертов-профессионалов. С ведома премьер-министра о некоторых из этих решений сообщалось нескольким ключевым министрам, членам межминистерской комиссии по оборонно-политическим вопросам. Члены Комиссии Кнессета по иностранным делам и обороне получали лишь крайне ограниченную информацию об этих решениях и практически не участвовали в их обсуждении. Высшее руководство страны приняло как норму, что связанные с атомной программой крайне деликатные стратегические вопросы не должны обсуждаться политиками в рамках демократически избранных органов власти. Важным было и то, что у большинства ведущих политиков не было ясного представления о предмете (который требует немалых специальных знаний), а те немногие, кто его имел, не осмеливались высказывать свое мнение. Таким образом, на обсуждение всего комплекса вопросов, связанных с атомным оружием, было наложено табу. Ни одна оппозиционная партия не пыталась публично дезавуировать позицию правительства по данному вопросу, подвергая сомнению правдивость его обещания о том, что «Израиль не будет первым, кто принесет ядерное оружие на Ближний Восток», или прося внятно разъяснить смысл этой декларации. Равным образом, ни одна оппозиционная партия, включая крайние правые, не настаивала открыто на публичной декларации Израилем своего статуса ядерной державы.

Таким образом, ядерная проблема стала настолько неосязаемой и невидимой, что на нее уже не могли распространяться демократические нормы. Ни один член Кнессета никогда открыто не требовал более жесткого парламентского контроля над ядерным комплексом. Никто и никогда не говорил израильскому избирателю о том, до какой степени избранный им парламентарий контролирует или не контролирует деятельность в области атомного оружия. На протяжении нескольких десятилетий израильтяне находятся в полном неведении относительно ядерного потенциала своей собственной страны. Все это выглядит так, как если бы понятий демократического контроля и ответственности перед обществом не существовало в принципе. Израильское общество ведет себя так, как будто ядерная проблема не имеет к нему никакого отношения.

Возможно, наиболее показательным эпизодом в этой атмосфере кажущегося отсутствия ядерной проблемы было дело Вануну. В отличие от заявлений и слухов об израильской атомной бомбе, появлявшихся в течение пятнадцати лет, предшествовавших этому событию, разоблачения Мордехая Вануну внушали доверие и были гораздо более детальными. Однако израильское общество реагировало на них удивительным молчанием. Казалось, что все, что хочет знать общественность – это как такое нарушение национальной безопасности могло произойти именно в сверхсекретной области ядерных вооружений, и почему М. Вануну, израильский еврей, предал свою страну. Защита пыталась доказать, что причиной случившегося является фундаментальное противоречие между засекреченностью ядерной проблемы и демократическими принципами, но судьи полностью проигнорировали этот тезис. Таким образом, в деле Вануну отчетливо проявилось стремление избежать какого-либо обсуждения ядерной проблемы как таковой.

Молчание израильтян по поводу вопросов, связанных с ядерным потенциалом, означает нечто гораздо большее, чем подчинение политике официальной секретности. По сути, военная цензура лишь направляет и усиливает самоцензуру. Израильские редакторы редко противоречат военной цензуре по вопросам, связанным с ядерной проблемой. Ни одна израильская газета никогда не судилась с военной цензурой по этому поводу, хотя по другим темам, связанным с национальной безопасностью, такие случаи были. Самоцензура во многом объясняется пониманием важности стратегических соображений; позиция информационной неопределенности в вопросе о ядерном потенциале одобряется большинством политиков и аналитиков. Пресса, как и Кнессет, подчиняется требованию секретности и признает сложность ядерной проблемы тем более, что большинство журналистов не могут компетентно судить о ней, так как не обладают необходимыми для этого знаниями. Однако информационная неопределенность является не только стратегическим, но и социально-культурным феноменом: судьбоносный вопрос, чреватый, в случае техногенной катастрофы, страшными последствиями для страны, поразительным образом, находится вне сферы общественного обсуждения.

Заключение

Ситуация вокруг израильского ядерного потенциала заключает в себе набор аномалий, парадоксов и дилемм, относящихся к демократическим принципам.

Аномалия состоит в том, что израильская ядерная программа представляет собой «информационную дыру». Она надежно укрыта от глаз не только общественности, но и официальных лиц, никакой другой вопрос сравнимой значимости не обсуждается столь же редко и немногословно. Фактически, все израильские демократические институты – Кнессет, партийная система, пресса, суд и академические круги – как бы не замечают его существования. В отношении ядерной проблемы не выполняется ни одна из демократических обязанностей политической системы и организаций гражданского общества, таких, как контроль, открытое обсуждение, информирование общественности и критика. Ни на какую иную сферу, кроме, пожалуй, оперативных аспектов деятельности разведки, не распространяется до такой степени принцип «национальная безопасность превыше всего». Для израильской ядерной проблемы характерно вызывающее отсутствие информации о ней. Оно воспринимается как аномалия в политической культуре, живо и открыто реагирующей на практически каждый аспект жизни нации.

Парадокс. Израильская демократия, безусловно, не смогла реализовать свои права в вопросе о ядерной программе. Однако, парадоксальным образом, эта неудача объясняется приверженностью основному демократическому принципу, а именно, принципу добровольного подчинения демократически избранной власти. Причина исключения ядерного вопроса из сферы общественного внимания заключается, скорее, в молчаливом нежелании общества вникать в него, чем в официальных принудительных методах. Похоже, что эта тема закрыта для общества не только в результате военной цензуры, но и вследствие молчаливого добровольного согласия граждан с позицией руководства страны, не желающего выносить ее на широкое обсуждение.

Дилемма. Причиной описанных выше аномалии и парадокса, характерных для ситуации вокруг израильского ядерного потенциала, является противоречие между демократическими принципами и военной и политической осторожностью. Демократия дает избирателям право на информацию, возможность влиять на государственную позицию в сфере национальной безопасности путем открытых дискуссий и обязывает исполнительную власть к полной подотчетности перед избранными институтами власти, тогда как политическая и военная осторожность требует засекреченности. Практически невозможно разрешить эту дилемму в соответствии с демократическими процедурами, так как любая попытка «заморозить» права и свободы граждан, чем бы это ни мотивировалось, связана с риском разрушения демократии. Строгая секретность, которой требует ядерная программа, неизбежно влечет за собой нарушение демократических прав и свобод, наглядным доказательством чему является опыт, накопленный Израилем за несколько последних десятилетий.

1 Статья была впервые опубликована на английском языке в книге National Security and Democracy in Israel, ed. by Avner Yaniv (Boulder and London: Lynne Rienner Publishers – Israel Democracy Institute, 1993), pp. 197225; печатается с небольшими сокращениями. Copyright © 1993 by Lynne Rienner Publishers Inc. Used with permission of the publisher. Перевела на русский язык Нелли Хеймец.

2 Economist, 26 октября 1991 г.

3 Economist, 19 октября 1991 г.

4 См.: Avigdor Hazelkorn, «From an Option to a Bomb in the Basement», in: R.M. Lawrence and J. Larus (eds.), Nuclear Proliferation. Phase 2 (Lawrence: Unversity of Kansas, 1976), pp. 149–182.

5 См.: Margaret Gowing, Independence and Deterrence: Britain and Atomic Energy, 19451952 (New York: St. Martin, 1974).

6 Шабат Тевет, «Соревнование между Китаем и Израилем» // Ха’арец, 22 декабря 1960 г. [на иврите].

7 Можно провести определенную аналогию между Израилем начала 1960-х и США с 1945 по 1947 годы. В эти периоды в обоих государствах велись дебаты по ядерной проблеме. Обе страны увидели себя стоящими перед одной и той же дилеммой: в одностороннем порядке продолжать развивать ядерный потенциал, что могло вовлечь соперничающие с ними государства в гонку ядерных вооружений, или стремиться к международным соглашениям, запрещающим бомбу. Руководители обоих государств осознавали, что обладают значительным технологическим преимуществом над странами-соперницами. В 19451948 гг. США были монополистами в области ядерного оружия, а Израиль в 1960-е гг. обладал более высокими технологиями, чем все граничащие с ним страны. С другой стороны, оба государства были озабочены реакцией другой стороны, в частности, тем, сколько времени ей потребуется для достижения того же потенциала. И в израильском, и в американском случаях противники ядерных вооружений призывали к уничтожению ядерного оружия в международном и в региональном масштабе. Однако в результате они потеряли политическое влияние: возможность международного сотрудничества в целях запрещения разработки атомной бомбы представлялась весьма маловероятной. И в США, и в Израиле понимали, что со временем опасность ядерного удара будет возрастать. В итоге они выбрали одинаковый путь: продолжение атомных разработок.

8 Амос Элон, «Ядерная дилемма» // Ха’арец, 25 мая 1962 г. [на иврите].

9 «Партийные дискуссии о ядерном оружии на Ближнем Востоке» // Ха’арец, 15 марта 1962 г.; «Либеральная партия об отказе от ядерного потенциала» // Ха’арец, 29 мая 1962 г.; «Партийные лидеры обсуждают вопрос об атомном оружии в регионе» // Ха’арец, 6 мая 1962 г.; «Дискуссия в МАПАМ о безъядерной зоне в регионе» // Ха’арец, 17 июня 1962 г.; «Обращение к Рабочей партии с предложением обсудить вопрос о безъядерной зоне» // Ха’арец, 07 июня 1962 г.

10 Среди политических деятелей, с которыми контактировали члены Комитета, были министр промышленности и торговли Пинхас Сапир и министр финансов Леви Эшколь из Рабочей партии, министр внутренних дел Хаим-Моше Шапира из Национально-религиозной партии, министр юстиции Пинхас Розен из Прогрессивной партии и другие (все должности указаны по состоянию на конец 1962 г.).

11 «Партийные дискуссии о ядерном оружии на Ближнем Востоке» // Ха’арец, 15 марта 1962 г.; «Либеральная партия об отказе от ядерного потенциала» // Ха’арец, 29 мая 1962 г.; «Партийные лидеры обсуждают вопрос об атомном оружии в регионе» // Ха’арец, 6 мая 1962 г.; «Дискуссия в МАПАМ о безъядерной зоне в регионе» // Ха’арец, 17 июня 1962 г.; «Обращение к Рабочей партии с предложением обсудить вопрос о безъядерной зоне» // Ха’арец, 07 июня 1962 г.

12 «Профессора против ядерного оружия на Ближнем Востоке» // Ха’арец,
13
марта 1962 г.; «Ученые призывают к созданию безъядерной зоны в регионе» // Ха’арец, 25 июля 1962 г.

13 Важно отметить, что беспокойство о наличии демократического контроля и подотчетности ядерной программы, проявленное ранее, не угасло в период пребывания Л. Эшколя у власти. В бытность премьер-министром Д. Бен-Гуриона, которого считали отцом ядерной программы, существовало опасение, что он может поставить страну перед фактом появления бомбы. Это опасение продолжало существовать и при премьер-министре, относившемся к ядерным вооружениям с гораздо меньшим энтузиазмом. В целом, существование мощной засекреченной исследовательской программы в сочетании с отсутствием единства мнений среди политического руководства могло представлять собой идеальные условия для не вполне санкционированных действий. Нечеткая санкция кабинета на исследования с целью обеспечения «ядерной возможности» могла быть интерпретирована могущественными ревнителями программы как разрешение на действия, которые совсем не входили в планы голосовавших «за» министров. Вполне возможно, что политический эшелон никогда не был информирован о технологической сути проводимых работ. Руководитель программы, являющийся ее убежденным сторонником, в принципе, может шаг за шагом выполнять ее, сохраняя полную секретность; убедительным примером этого является развитие ядерной программы во Франции в период Четвертой республики.

14 В начале 1960-х гг. у Израиля не было ядерной инфраструктуры, поэтому термин «ядерная возможность» формально означал не более, чем стремление ее создать. Понятно, что израильтянам трудно возражать против того, чтобы их страна имела «ядерную возможность». Сторонники создания атомной бомбы, разумеется, хотели, чтобы она была больше, чем «возможностью». Стремясь к ее реализации, они сочли за лучшее завуалировать свою конечную цель. Однако как только инфраструктура была построена, «лагерь» противников развития неконвенционального оружия, одним из наиболее видных представителей которого был Игаль Алон (он был против создания Израилем первой в регионе атомной бомбы), начал требовать гарантий того, что ядерный проект останется на уровне исследований, и атомная бомба не будет создана.

15 Как утверждает Сеймур Хирш, в последние несколько месяцев 1967 г. Израиль получил от американской разведки информацию о том, что СССР включил четыре главных израильских города – Тель-Авив, Хайфу, Беэр-Шеву и Ашдод – в свой список ядерных целей. См.: S. Hersh, Samsons Option (New York: Random House, 1991), p. 177.

16 Этот Договор был разработан Комитетом ООН по разоружению и 12 июня 1968 одобрен Генеральной Ассамблеей ООН. 1 июля 1968 открыт для подписания в столицах стран-депозитариев – СССР, США и Великобритании. Вступил в силу 5 марта 1970 после сдачи ратификационных грамот на хранение. Это наиболее важный и универсальный международный договор, ограничивающий распространение каких-либо вооружений. К настоящему времени к нему присоединились 189 государств мира (прим. ред.).

17 О «Плане Алона» см.: Алек Д. Эпштейн, Израиль и (не)контролируемые территории: уйти нельзя остаться (Москва/Иерусалим: Институт Ближнего Востока – «Мосты культуры», 2008), стр. 5865 (прим. ред.).

18 В начале 2000-х гг. работы над созданием атомного оружия начались в Сирии. По сообщениям зарубежных СМИ, которые никак не комментировались израильскими официальными лицами, 14 октября 2007 г. военно-воздушные силы ЦАХАЛа бомбили строящиеся ядерные объекты на территории Сирии, однако, и эта акция не привела к резкому ухудшению ситуации в регионе (прим. ред.).