Приложения к частям 7-8

Приложение 3 (к частям 7-8)

СРЕДНЕВЕКОВЫЙ ХАСИДСКИЙ РАССКАЗ1

Йосеф Дан

Повествовательный жанр в творчестве германских хасидов.

Германский хасидизм достиг своего расцвета во второй половине 12 – первой половине 13 века2. Его литературное наследие несравненно богаче, шире и разнообразнее, чем наследие любого другого еврейского течения Средних веков вплоть до изгнания евреев из Испании в 1492. Нашей целью в настоящей работе будет проанализировать причины широкого распространения рассказа в творчестве германских хасидов; мы также попытаемся указать на различные направления, в которых продвигалось развитие этой формы изложения. В чем заключались обстоятельства, приведшие к столь широкому распространению повествовательного жанра в писаниях германских хасидов?

1. С точки зрения идейного содержания и литературного оформления германский хасидизм стоит особняком среди остальных еврейских и нееврейских теологических течений своего времени. В творчестве хасидских авторов почти не ощутимо влияние еврейской философии. Хасиды были знакомы с произведением Саадии Гаона Верования и мнения по раннему переводу этой книги; однако, хотя влияние Саадии Гаона на их мышление и сказалось в ряде вопросов, его философская концепция в целом была ими отвергнута. Другие философские произведения так и остались неизвестными их кругу, поскольку переводы, выполненные членами семейства Тиббонидов, не были широко известны в Германии в период возникновения и роста средневекового хасидизма. Разразившаяся в первой половине 13 века полемика вокруг сочинений Маймонида тем более не способствовала возбуждению интереса к его трудам. Известные германским хасидам отрывки из писаний Авраама ибн Эзры носили фрагментарный характер и не создавали представления о единой системе идей; то же верно и по отношению к писаниям Авраама бар Хийи. За одним единственным исключением3, знакомство германских хасидов с теологическими сочинениями, составленными на латыни, также остается недоказанным. Влияние эзотерического мышления христианских неоплатоников видимо проникало в круги германских хасидов посредством более популярных версий католической догмы, однако и эти последние не носят в писаниях хасидов характера четкой, законченной концепции. Должно быть, именно отрезанность от «высокой» культуры окружающей среды стала одной из причин той готовности, с которой германские хасиды восприняли народные верования и элементы фольклора своего нееврейского окружения. Отметим, что бытовые, повседневные отношения евреев с неевреями были гораздо теснее, чем можно было бы предположить ввиду гонений в период крестовых походов. Эти тесные связи особенно важны при рассмотрении следующих трех тем:

а) Демонологический аспект учения германских хасидов – демонологические элементы, с которыми можно столкнуться в рассказах германских хасидов, скорее напоминают германские народные представления того времени, чем традиционную еврейскую демонологию времен Талмуда (элементы той же демонологии представлены и в каббалистических текстах). Общее и для евреев, и для неевреев мироздание населяли такие персонажи, как «штрея», «вервольф», «мара»4 и другие.

Демонологические рассказы хасидов можно разделить на две категории. К первой относятся короткие истории—анекдоты, в которых речь идет о каком-то конкретном происшествии (такие истории, основанные на личном опыте автора, его друзей или знакомых, часто встречаются и у Цезария Гейстербахского). Герои повествования не становятся разработанными литературными образами, а описываемая ситуация не носит характера развернутого сюжета. Главное в рассказе – не образ главного героя, а фабула, связанная с тем или иным сверхъестественным событием. Рассказчик не заинтересован в подробностях; его задача заключается исключительно в том, чтобы передать необычайный характер случившегося, и все, что не служит непосредственно этой цели, является для него помехой. В связи с сочинениями такого рода трудно говорить о художественной литературе в полном смысле этого слова.

Иной характер носят демонологические рассказы, сложившиеся в ходе истории сюжета, почерпнутого из более ранних еврейских источников. Такие тексты существенно более сложны с литературной точки зрения, однако и здесь основные усилия автора направлены на развитие сюжета, а не образов персонажей. Это относится и к записанной рабби Йеудой версии «Повести о жителе Иерусалима»5 – одному из наиболее тщательно отработанных его произведений — и ко встречающемуся в писаниях германских хасидов переложению истории об Александре Великом и маге Ноктаниворе6. Однако эти и некоторые другие истории (такие, например, как те, где действие происходит в Египте или других восточных странах, и которые, несомненно, стали известны германским хасидам из письменных источников)7, составляют сравнительно малую часть демонологических рассказов, содержащихся в текстах средневековых хасидов.

б) Сопоставление средневековых хасидских рассказов с современным им немецким фольклором показывает, что на основании писаний германских хасидов можно восстановить народные немецкие предания в той ранней форме, которая была впоследствии утрачена; в собрания фольклористов 19 в. — в частности, в сборник сказок братьев Гримм — эти предания вошли уже не в средневековом своем виде, а во много более позднем, преобразованном варианте.

в) Не менее необходимо сопоставить рассказы германских хасидов с современными им текстами, составленными авторами-католиками, которые собирали фольклорный материал своего времени. Так рассмотрение рассказов Цезария Гейстербахского8 , автора Беседы о чудесах (первая половина 13 в.) показывает, что выраженное в них мировоззрение сильно отличается от взглядов германских хасидов во всем, что относится к теологии. Но если сравнить друг с другом фольклорные сюжеты, обработанные Цезарием и вошедшие в его сочинения, с параллельным материалом в текстах германских хасидов, то выясняется, что различия между ними практически исчезают. Очевидно, одни и те же нееврейские фольклорные источники использовались этими авторами для подтверждения различных теологических положений.

Такая восприимчивость по отношению к народным верованиям и фольклору окружающей среды немало обогатила литературу германского хасидизма. Можно предположить, что, будь учение германских хасидов основано на абстрактных теологических концепциях, они и не проявили бы такой восприимчивости к элементам культуры окружающей среды, как не было такой восприимчивости в творчестве представителей других духовных течений средневекового иудаизма.

2. Повествовательный жанр стал особенно важен в писаниях германских хасидов еще и потому, что в их распоряжении находилось собрание преданий, которые, хотя они и обладали определенной долей исторической достоверности, особенно поддержали именно этот жанр в наследии средневековых хасидов9 . Приверженцы германского хасидизма видели себя продолжателями традиции семейства Калонимидов, перевезенного в 9 в. – видимо, Карлом Лысым – из итальянского города Лукки в Майнц (Магенцу) на Рейне10. История этой семьи была запечатлена рабби Эльазаром из Вормса (Вермизы)11 , в том или ином виде она также воспроизводится в различных других текстах германских хасидов. Для наших целей важно, что эта история связана с чудотворцем рабби Аароном бен Шмуэлем из Багдада, именуемым Абу Аароном, который в 8 в. переехал в Италию, куда и перевез с собой эзотерическую традицию Востока12. Рассказ о появлении Абу Аарона в Италии приводится среди прочих чудесных историй в Свитке Ахимааца – литературном произведении, созданном итальянской ветвью семейства Калонимидов; многие из содержащихся в Свитке повествований позднее воспроизводятся в сочинениях германских хасидов.

Таким образом истоки и возникновение учения германского хасидизма постепенно окутывались легендой; при этом сами хасидские авторы черпали свой материал из источника, обладающего богатой традицией рассказа. Так в 11 в. Ахимаац бен Палтиэль, летописец рода Калонимидов, включил хронику своей семьи в составленное им собрание чудесных историй. Оба указанные нами обстоятельства помогли сделать рассказ одним из наиболее важных элементов в сохранившемся в письменном виде наследии германского хасидизма. Обратим внимание, однако, на существенные различия между Свитком Ахимааца и произведениями германских хасидов: последние носят несравненно более мрачный, даже угрюмый характер; они крайне далеки от того шутливого, легкого стиля, который отличает Свиток Ахимааца. Не стала популярной в Германии также и манера составлять тексты в рифмованной прозе—так, например, как был составлен Свиток. Все дошедшие до нас сочинения германских хасидов написаны незатейливым, несколько тяжеловесным слогом.

3. Необходимо отметить еще одно обстоятельство, отразившееся не столько на раннем употреблении рассказа в текстах германских хасидов, сколько на более позднем развитии повествовательного жанра в их творчестве. Мы имеем в виду отношение к духовным лидерам средневекового хасидизма как к святым: о ведущих представителях германского хасидизма создавались легенды и рассказывалось немало чудесных историй. Агиографические предания складывались как о Раши, Маймониде, ибн Эзре—каждый из этих средневековых мудрецов стоит особняком, не вписываясь в рамки какого-либо определенного движения—так и о выдающихся учителях германского хасидизма, таких как рабби Шмуэль Хасид, рабби Йеуда Хасид, рабби Эльазар из Вормса. Впервые в истории средневековой культуры агиографическая традиция возникает вокруг целого движения, а не в связи с образами отдельных людей. Как показывает относящаяся ко второй половине 13 в. история о чудесном путешествии рабби Эльазара из Вормса на облаке13 , такие предания о германских хасидах начали составляться достаточно рано. Следует отметить, что доказуемое древнее происхождение агиографических историй тем более интересно, так как среди сведений, которыми мы располагаем о жизни рабби Эльазара из Вормса, трудно указать на какие-либо обстоятельства, от которых могло бы взять свое начало предание вроде упомянутой истории о путешествии на облаке.

Впоследствии агиографическая литература получила широкое распространение в еврейских общинах Центральной Европы; популярность рассказов этого рода во многом объясняется их включением в качестве особого раздела в ранний сборник историй на идише, известный как Книга историй (Майсэ бух)14 . Эти тексты были изначально составлены на иврите и вошли в сборник, частично опубликованный Брюллем15 . Филологам удалось показать, что некоторые выдающиеся истории, вошедшие в этот первоисточник, нельзя отнести к распространенному в эпоху его составления жанру преданий о мудрецах или чудотворцах, но следует связывать с рассказами германских хасидов. В четырех-пяти случаях было однозначно доказано, что развернутые, пространные повествования, содержащиеся в первоисточниках 14-15 вв., сложились в результате преображения лаконичных историй, записанных в кругах германских хасидов; однако героями этих историй оказываются не известные учителя германского хасидизма, а другие персонажи. Так, например, рассказ рабби Йеуды Хасида о мудром маге, спасшем еврейских красавиц от чар колдуна-христианина, превратился в романтичную легенду на языке идиш, известную под названием «Повесть вступительная»: ее героем стал рабби Меир Шац, который с помощью чудотворца, потомка пропавших Десяти колен Израиля, преодолевает козни колдуна-христианина16 . Заявление рабби Йеуды Хасида и рабби Эльазара из Вормса о том, что колдуны умеют отправлять свои души отдельно от тела с поручениями в разные места, положило начало чудесному рассказу о состязании рабби Шмуэля Хасида с тремя христианскими колдунами17 . Записанная рабби Йеудой Хасидом история об украденном платье мудреца превратилась в подробный рассказ о том, как сам Йеуда Хасид обнаружил похищенные сокровища герцога и таким образом спас всю еврейскую общину города от герцогского гнева18. Можно привести и другие примеры такому преобразованию историй, записанных германскими хасидами19. Итак, хотя период создания и роста германского хасидизма и приходит к концу в 13 в., образы его лидеров еще долгое время продолжают служить архетипами праведников, и вплоть до 18 в. о них складываются легенды, некоторые из которых восходят к отдельным элементам в литературе самих германских хасидов20.

4. Четвертым фактором, повлиявшим на развитие повествовательной формы в творчестве германских хасидов, были теологические и практические интересы создателей движения. Например, комментирование Книги Творения являлось одной из важнейших областей, в которых творили хасидские авторы. Их кружком (или, точнее, различными кружками, составлявшими движение германских хасидов) были созданы многочисленные комментарии к этой книге. К тому же и в сочинениях на другие темы немалое место уделялось обсуждению Книги Творения. Хасиды изучали эту книгу, представляющую сотворение мира как сочетание сложных буквенных и числовых комбинаций, не только ради теоретического ее познания. Их стремление применить на практике сведения, почерпнутые из Книги Творения, выражалось в первую очередь в приготовлениях создать голема, или искусственно одушевленное существо, подобное человеку21. В этой связи следует отметить, что близкая к вопросу о големе тема оживления бездыханного тела с помощью священных Имен Бога играет стержневую роль в двух эпизодах в Свитке Ахимааца. Вопросы, связанные с методикой создания голема, подробно обсуждались в текстах германских хасидов; разумеется, немало внимания уделялось и случаям практического применения обсуждаемых методов. Так в некоторых рассказах (особенно в рассказах, записанных кружком «Особого Херувима») сообщается, как был создан один голем, о его похождениях и как он был потом вновь обращен в прах. Подобные истории рассказывались также в связи с деятельностью Авраама ибн Эзры, раббену Тама и других еврейских мудрецов эпохи средневековья. Таким образом становится ясно, что темы, представлявшие особый теологический интерес для средневековых хасидских авторов, являлись также поводом для включения в хасидские сочинения рассказов, с этими темами связанных.

5. Главная причина, в виду которой германские хасиды обращаются к повествовательному жанру—теологическая. Следует подчеркнуть, что, будь у хасидских авторов теологические или идеологические основания избегать повествовательную форму изложения, фабулу, рассказ—то других элементов их мировоззрения оказалось бы недостаточно, чтобы сделать рассказ одной из употребляемых ими форм изложения своих понятий. Однако можно указать на характерную для германских хасидов идею, которая, напротив, подтверждает важность повествования как формы изложения их теологической концепции. Мы имеем в виду представление германских хасидов о законах мироздания, которое сами хасидские авторы часто выражают с помощью библейской фразы, отмечая, что: «Памятными сделал Он чудеса Свои» (Пс 111:4)22 . Здесь подразумевается позиция (идущая откровенно вразрез с философскими взглядами средневековья), которая состоит в том, что законы окружающего нас мира коренным образом отличаются от законов мира высшего; следовательно, по первым нельзя судить о последних и нельзя полагаться на них для того, чтобы познать Господа. В этой концепции сказывается общий пессимистический настрой германских хасидов, определяющий их отношение к самым разным аспектам бытия. Только благодаря милости Своей ниспосылает Господь верующим в Него и Его страшащимся знамения и чудесные знаки—явления, не поддающиеся объяснению с помощью обычных понятий о причинах, следствиях и обязательных связях между ними. Так для богобоязненного и верующего человека открывается возможность ощутить Его величие и тем самым приблизиться к Нему (но следует подчеркнуть, что возникновение такой возможности не отменяет разрыва между Господом и познаваемым для человека миром, так как сущность Его трансцендентна по отношению ко всему сущему в мире сем, т.е. не может быть постигнута через изучение законов природы или общества или просто чистого понятия закона вообще). Согласно учению германских хасидов, именно необычные, сверхъестественные явления указывают путь к познанию тайн Господних; тайны эти противостоят законам мира осязаемого, которые человек склонен по ошибке считать неизменными. Чудеса—не редкостные, небывалые события; они то и дело происходят в самых разных сферах бытия, отнюдь не только на особо возвышенном его уровне. Путь к познанию Господа может включать наблюдение за поведением животных: как Его творения, они сообщают о Нем; на Его Всемогущество также указывает и человеческое колдовство, даже в самых отвратительных своих проявлениях. Силы, которыми располагают колдуны, возникают не благодаря им самим, но от Бога, воля Которого была таким образом открыть верующим в Него малую толику Своего могущества.

Эта своеобразная теологическая концепция германских хасидов частично объясняет предпочтение, которое хасидские авторы отдавали не общему правилу, а отдельным случаям. Таким образом, для изложения своих теологических взглядов вообще, они были склонны по-своему использовать повествовательный жанр, по природе своей приспособленный к описанию отдельно взятых событий и явлений. Отсюда и немалое количество историй в хасидских писаниях о сверхъестественном, о колдовстве и нечистой силе. Согласно теологии германских хасидов все эти явления действительно имеют место, и необходимы для того, чтобы дать возможность человеку осуществить наивысшую из поставленных перед ним задач: познать чудеса Господни и пути Его.

С другой стороны те же теологические воззрения, которые способствовали освоению художественной формы повествования германскими хасидами, послужили препятствием ее художественному развитию. Описанные нами теологические предпосылки о дидактическом назначении любой фабулы или рассказа предполагают необходимость с точностью передавать все элементы чудесной истории; предполагается, что только то письменное изложение любой отдельно взятой истории ценно, в котором адекватно представлены действительно происшедшие события. Это обязывает автора приводить собранные им истории в том виде, в котором они стали известны ему самому, ничего в них не изменяя. Для него записанный им текст— документирующее свидетельство о важных с теологической точки зрения происшествиях. Он не должен обрабатывать материал, как-либо выводить свое повествование за пределы отчета о виденном, услышанном или прочитанном. Творческая работа с материалом с целью его развить и обогатить исключатся. Не художественная литература, а достоверное записывание свидетельств о значимых событиях обладает теологической ценностью. Если содержание излагаемой истории предполагает несколько возможных вариантов, то это никак не означает, что записывающий ее автор может свободно с ними обращаться. Итак, теология германских хасидов оказала решающее воздействие на возникновение и характерные особенности рассказа в их сочинениях.

6. Этическое учение германских хасидов также оказало свое влияние на повествовательный жанр в их текстах . Хасидские авторы считали, что в этом мире человеческое бытие—как материальное, так и духовное или этическое—представляет собой ничто иное как последовательность ниспосланных свыше испытаний. Выполнение заповеди или морального предписания, также как и вообще любой поступок человека является исходом борьбы человеческого естества, неизменно стремящегося к отдалению от Бога, против Божественного веления. Своего апогея непрерывно продолжающееся испытание в жизни человека достигает тогда, когда ему предоставляется возможность освятить Имя Божие, ситуация, когда верующий жертвует собой, выполняя волю Господню и тем самым окончательно превосходя свои стремления и дурное начало. Отметим, что германские хасиды как правило не посвящают свои сочинения величайшему, решающему испытанию; они скорее сосредотачивают свое внимание на элементах повседневной жизни: изучение Торы (рекомендуется заниматься в первую очередь малоизучаемыми трактатами); добрые дела (забота о теле усопшего, «заповедь, подобная мертвецу заповеди» и т.д.)23 , постоянное противостояние своему дурному началу; покаяние (добровольно принимаемые на себя страдания и непрестанные усилия оградить себя от греха) и другие практики, относящиеся к традиционному образу жизни.

Содержащиеся в Книге хасидов нравственные предписания способствовали развитию рассказов наподобие exempla в писаниях хасидских авторов. Автор Книги хасидов обращается к конкретным этическим проблемам, возникающим в повседневной жизни; обсуждение и решение этих проблем представлены в Книге в виде кратких рассказов. Зачастую вместо того, чтобы дать прямой ответ на определенный вопрос, автор рассказывает историю, где решения требует тот же вопрос. В книге содержится более 300 кратких «экземпла». Одна из отличительных черт этих рассказов—анонимность их персонажей. Изредка в таком рассказе может быть указано имя (но и то не полностью) главного героя, однако чаще всего герой просто называется «некто», «один человек», «Реувен» (=имярек) и т.д. Это обстоятельство, по всей видимости, вызвано этическими принципами: согласно рабби Йеуде Хасиду—а его мнение почиталось всеми хасидскими авторами, даже если они его не разделяли—рассказывая о чьих-либо заслугах, не следует при этом давать ему (или его потомкам) повод возгордиться.

Подчас рассказы, относящиеся к жанру «экземпла», напоминают зарисовки, запечатляющие специфику конкретных, отдельно взятых случаев; как правило, в таких рассказах создается лаконичная канва сюжета, хотя образы главных действующих лиц бывают более подробно разработаны, чем в демонологических историях. Такова, например, знаменитая «История о пастухе»24, хотя ее сюжет заимствован из нееврейского источника и наименее характерен для сочинений германских хасидов. Вероятно, некоторые из рассказов, относящихся к жанру «экземпла», были составлены еще самими германскими хасидами, а не их последователями в более поздние времена; именно так дело обстоит, например, с «Историей о трех исповедующихся»25 . Этот назидательный рассказ—откровенный литературный вымысел, призванный подвести читателя к нравоучительному выводу, который озвучивается в конце рассказа; содержание этой истории вполне соответствует мировоззрению и этическим взглядам германских хасидов. Все эти обстоятельства позволяют предположить, что рассказ возник в среде германских хасидов; вместе с тем, следует помнить, что творчество хасидских авторов всегда проникнуто стремлением точно и бесхитростно зафиксировать реальность, соответственно свои усилия они направляли на то, чтобы воспроизвести услышанные или прочитанные ими рассказы и сведения, а не на осуществление художественного вымысла.

Среди прочих рассказов, написанных в духе «экземпла», следует выделить как особую категорию повествования исторические, связанные с гонениями во времена крестовых походов. Некоторые из этих рассказов представляют собой развернутую хронику исторических событий; другие – краткие фрагменты, в центре которых стоит подвиг мучеников, жертвовавших собой ради освящения Имени Божьего. Но и здесь налицо те же отличительные черты жанра «экземпла», с которыми мы ознакомились выше: бросается в глаза, что и развернутые повести, и лаконичные истории рассказываются с тем, чтобы поддержать хасида в его стремлении подражать святым мученикам, и наглядно продемонстрировать, как следует себя вести в ситуации испытания.

7. Наконец в числе обстоятельств, оказавших влияние на развитие повествовательного жанра в творчестве германских хасидов, необходимо остановиться на личных особенностях того или другого отдельно взятого автора. Сравнивая между собой сочинения германских хасидов мы видим, что рабби Йеуде Хасиду, автору большей части Книги хасидов и многих эзотерических трудов, был особенно близок этот жанр. Несомненно, именно это его личное предпочтение сыграло решающую роль в развитии повествовательного жанра в сочинениях германских хасидов. Сопоставляя взаимно схожие, а иногда и идентичные по содержанию рассказы, содержащиеся в писаниях рабби Йеуды и рабби Эльазара из Вормса, мы видим, что там, где текст учителя развернут и подробен, сообщение ученика обычно сокращено и лапидарно, нередко вредя этим повествованию. В этом отношении германский хасидизм не исключителен: как правило, развитие литературных жанров тесно связано с личностью и творческими наклонностями их создателей. Рабби Йеуда Хасид оставил глубокий отпечаток на творчестве германских хасидов; его личное тяготение к повествовательной форме изложения нужно рассматривать наряду с объективными данными, связанными с ростом этого жанра.

«Памятными сделал Он чудеса Свои»

Ниже мы приведем некоторые из наиболее знаменательных рассказов германских хасидов и обсудим эти примеры. Большая их часть взята из Книги хасидов, почти целиком составленной рабби Йеудой Хасидом, из эзотерических сочинений рабби Йеуды (в них содержатся, в основном, демонологические рассказы), а также из агиографических писаний, сложившихся вокруг образов германских хасидов; большая часть этих последних была опубликована в ежегоднике Брюлля26 .

Чтобы пояснить концепцию, подразумевающуюся под словами «Памятными сделал Он чудеса Свои» в текстах германских хасидов, приведем следующий рассказ27:

Один вельможа, спасаясь от царя, бежал в дальние края. Он предстал перед царем той страны и снискал его расположение. Сказал ему царь: «Есть у меня один сад, с которым не сравнятся все земли, принадлежащие твоему царю». Вельможа просил царя: «Покажи его мне», но царь ответил: «Туда могу войти только я с женой или с наложницей». А ключ от того сада царь дал слепому, чтобы он не мог захотеть в него войти.

И вот стал вельможа умолять слепого дать ему ключ. Наконец тот сказал: «Если царь узнает, он велит сжечь живьем и меня, и мою семью». Вельможа поклялся ему, что не скажет царю ни слова. Тогда сказал ему слепой: «В тот сад следует входить нагишом. Найди раскидистое дерево и спрячься за ним, чтобы царь, если придет, тебя не заметил.»

Так и сделал вельможа, и спрятался в ветвях дерева. В сад пришел царь, но вельможа не боялся погибнуть, так как в сердце его была одна только радость. Его не тревожили никакие заботы этого мира, и сладость без предела наполняла его душу. Единственное, о чем он помнил, было то, что он обязан выполнить просьбу слепого.

Итак, вельможа видел, как царь с наложницей вошли в сад. А сад этот был в фарсанг длиной, по нему протекала река, по которой плыл корабль. Этот корабль и все, что было на нем, были из золота. А царь плыл на корабле от дерева к дереву, и несколько раз в день он возлежал с наложницей в аромате благоуханном и запахе трав. Не было предела той отраде! Восемь дней провел там царь, а потом вышел, а вместе с ним вышел и вельможа, и царь не знал, что вельможа там был.

А некоторое время спустя сказал ему царь: «Девять царей идут на меня войной, чтобы завладеть моим садом». Вельможа отвечал: «Если ты поклянешься, что не сделаешь мне ничего дурного, я расскажу тебе то, что подсказывает мне про твой сад моя мудрость». Царь поклялся, и он поведал ему о саде, обо всем, что он видел, и сказал, где лежал царь со своей наложницей. Понял царь, что слепой дал ему ключ, и приказал сжечь его живьем вместе со всей его семьей, а вельможу изгнал, и если бы не клятва, данная им ранее, то он велел бы его казнить.

Этот вельможа и поведал все здесь записанное. Я записал все это, дабы люди поверили в необычайные свойства райского сада и чудесные наслаждения, которые он сулит. Ведь даже в этом земном саду – в нашем мире – нет надобности в еде по причине его воздуха и аромата, и испытываемая в нем радость столь велика.

По всей видимости это история восточного происхождения, воспринятая германскими хасидами либо в виде парафразы на иврите, либо в устной передаче из нееврейских источников. Отметим, что она совершенно не соответствует характерному для германских хасидов духу аскетизма и строгой морали. Естественно ожидать, что рабби Йеуде Хасиду, который, видимо, и составил приведенный здесь текст, было чуждо и само повествование, и та чувственность, которой оно проникнуто. Зачем, в таком случае, было ему включать этот рассказ в произведение, которое он сам посвятил разъяснению основ мистического учения германских хасидов?

Ответ на этот вопрос дается в заключительном параграфе. Во-первых, «этот вельможа и поведал все здесь записанное». Для автора такое заявление необходимо, чтобы показать, что речь идет не о литературном вымысле, а о подлинном происшествии, что чудесный сад действительно существует. Именно поэтому рабби Йеуда Хасид не может позволить себе редактировать услышанный рассказ, вносить какие-либо изменения в его содержание. Он чувствует себя обязанным в точности передать рассказ вельможи, включая и те подробности, которые сам находит мало привлекательными. Во-вторых, на основании этой истории автор делает теологическое выводы: мировоззрение, обозначаемое в сочинениях германских хасидов с помощью стиха «Памятными сделал Он чудеса Свои» позволяет ему усмотреть в этой истории подтверждение религиозной идеи о будущем воздаянии, уготованном для праведников в райском саду. На великие чудеса, ожидающие праведников в мире грядущем, указывает тайный знак, оставленный Господом в мире сем. В данном случае таким знаком является диковинный сад царя. Отсюда хасиду следует сделать логический вывод: если даже в этом мире существует сад, обладающий сверхъестественными свойствами (как исчезновение потребности в еде и питье у того, кто в этом саду находится) и доставляющий неописуемую радость, то нет повода сомневаться в несказанных благах, ожидающих праведников в мире грядущем, там, где станут явными тайные чудеса Господни. Таким образом, приведенный рассказ содержит необходимые сведения, с помощью которых можно постичь глубокую истину: в мире сем сокрыты Божьи знаки, способные открыть верующим тайны Господа. В нашем тексте подразумевается, что сад в мире сем должно истолковывать как знак, указующий на действительность мира грядущего.

Демонологические рассказы

Германские хасиды постоянно обращаются к рассказам о сверхъестественном и о нечистой силе, чтобы проиллюстрировать свои теологические понятия. Однако их интерес к этой сфере не исчерпывается теологическими изысканиями, описание демонических явлений становится для хасидских авторов неотъемлемой частью процесса познания сотворенного Богом мира. Их демонологические представления достаточно тесно связаны с народными верованиями, распространенными в Германии и Франции 12 века. Ниже мы приведем несколько примеров, позволяющих составить впечатление о характерных особенностях рассказов этого типа в творчестве германских хасидов:

Колдуньи, убивающие своими чарами, или штреи губят людей и после того, как умрут, если их тело было смазано особым составом, секрет которого им известен. Одной колдунье сказали: «Тебе не уйти от нас!» А она отвечала: «И после моей смерти не знать вам покоя!» Тогда у нее попросили: «Открой нам, как можно спастись от тебя после твоей смерти, это будет тебе искуплением». Колдунья сказала: «Пронзите мне щеку колом, чтобы кол проткнул мне рот и вошел в землю, тогда дух мой не причинит вам зла»28 .

Слово «штрея» происходит от латинского striga, обозначающего ведьму. В писаниях германских хасидов этот термин как правило подразумевает колдунью, пожирающую детей и высасывающую их кровь. В приведенной нами истории находит свое выражение вполне серьезное отношение к таким демоническим или патологическим явлениям. Поймавшие ведьму заняты чисто практическим вопросом: как следует поступить с ней, чтобы ее обезвредить, ведь «штрею», также как и вампира, нельзя убить такими же способами, как простого смертного. Они просят колдунью открыть им, как добиться ее смерти, и предлагают ей за это «искупление», то есть обещают ей прощение за содеянное в прошлом зло. Отметим, что этот элемент повествования—такое предложение со стороны поймавших ее и согласие самой ведьмы—сами по себе не доказывают еврейского происхождения рассказа; действующие лица вполне могут быть христианами. При этом обращает на себя внимание то, что ведьма не ассоциируется с дьяволом, не представлена здесь как олицетворение мирового зла. Ее сверхъестественные возможности—это часть мироздания; они требуют особого внимания оттого, что опасны для окружающих, именно из-за этого с ведьмой нужно бороться.

Те же представления о магии и колдовстве прослеживаются в другом отрывке:

Однажды родился младенец с зубами и хвостом. Люди заговорили: «Он кончит тем, что станет пожирать людей. Давайте лучше его убьем». Возразил им один мудрец: «Выдерите ему зубы и отрежьте хвост. Если в остальном тело его будет подобно человеческому, то он не причинит никому вреда» (Книга хасидов, § 171).

В этом случае выдающееся, казалось бы, даже демоническое существо воспринимается как часть естественного мира. То же можно сказать и о следующей истории:

Некоторых женщин называют «штреями». Они были сотворены в сумерки [Шестого дня творения], и поэтому умеют изменять свой облик. Как-то раз штрея тяжело заболела. Ночью с ней остались две женщины: одна спала, а другая бодрствовала. Вдруг больная встала, начала распускать на себе волосы, попыталась взлететь и набросилась на спящую, чтобы высосать ее кровь. Но бодрствовавшая женщина закричала и разбудила спавшую. Вдвоем они одолели штрею, а потом та снова заснула.

Убей штрея другую женщину, она сама осталась бы в живых; раз ей не удалось причинить той вреда, она сама умерла. Ибо ее кровь нуждалась в свежей крови от живой плоти (Книга хасидов, § 1465).

Очевидно, здесь речь идет о женщине-вампире. В текстах германских хасидов есть много рассказов о таких существах; аналогичные образы населяют и современные им нееврейские предания земель Центральной Европы. Многие такие истории дошли до нас в наиболее поздних версиях, например, в обработке, осуществленной в 19 веке братьями Гримм. Так сложилась история о «Красной шапочке», в которой одним из главных действующих лиц оказывается вервольф (такой человек-волк фигурирует также и в рассказах германских хасидов), таково происхождение сказки «Гензель и Гретель», в которой детям угрожает штрея вроде тех, о которых можно прочитать в приведенных нами выше отрывках. Все эти истории восходят к одному и тому же ряду народных верований и преданий; не все они были записаны одновременно, некоторые так и передавались изустно до самых наших дней, пока не были собраны учеными и фольклороведами. В этом отношении сочинения германских хасидов непосредственно проливают уникальный свет на состояние духовного мира cредневековья, на верования и жизнь не только евреев, но и окружавших их народов Центральной Европы.

Писания германских хасидов содержат и гораздо более развернутые и сложные демонологические сюжеты. Приведем два примера:

Вот что произошло с одним человеком, которого ненавидела мать. Он не был подле нее во время ее кончины, и так и не узнал от нее, где спрятано ее богатство.

Этот человек пришел к колдунье с просьбой открыть ему место, где спрятаны деньги его матери. Колдунья взяла нож и ночью сделала свое дело, а потом пошла спать. Во сне явился ей бес, а из груди его торчит нож. А сын беса привел мать того человека [что обратился к колдунье]. Сказал сын беса колдунье: «Ты зачем пронзила ножом сердце моему отцу?» Та отвечала: «Потому что есть тут один, что просил меня узнать, где спрятаны деньги его матери». Сказал бес матери: «Ты видишь, нож торчит у меня в сердце, и там и останется, пока ты не скажешь, где деньги». Сказала она бесу: «Когда я была жива, ты правил тем местом, на котором стоял мой дом, но теперь я мертва, и у тебя нет надо мной никакой власти. Не скажу, где спрятаны деньги. Если бы я захотела, я бы сказала об этом пока еще была жива. Но я не желаю об этом говорить, а после моей смерти ты не вправе мне приказывать».

Она сказала то же самое и на следующую ночь, также и на третью ночь. Бес стал ее умолять: «Я не могу больше выносить этой муки, в сердце мое воткнут нож!» Сказала она: «Хоть я и не обязана, и не хочу говорить, где деньги, я это сделаю, избавлю тебя от страданий: они надежно спрятаны внутри сундука».

Сын принялся искать в сундуках. Через несколько дней мать сказала ему во сне: «Сколько страданий ты причинил мне, заставляя прийти и открыть, где находятся деньги! Да обрушится столько же несчастий на твою голову за то, что ты вынудил меня открыть тайну». Прошло время, и он обнаружил деньги, спрятанные между стенками сундука, как она и сказала: «спрятаны внутри сундука»(Книга хасидов, § 1456).

Эта история завершается увещеваниями не заниматься колдовством, запрещенным Торой.

Приведенная история не обладает никакими специфическими чертами, которые могли бы однозначно указать на ее еврейское происхождение. В основе сюжета заложено представление о том, что любой отдельно взятый участок земли находится в ведении какого-то беса. Такое представление вполне соотносится со сформулированной в мистике германских хасидов идеей, что у всякого человека, как и у всякого предмета, есть свой ангел. Описанный в этой истории обряд действительно напоминает способы вызывать ангелов, подробно представленных в эзотерических сочинениях германских хасидов. Однако в данном случае заклинание выражено сугубо осязаемым образом: в сердце беса вонзен нож. Обратим внимание, образ колдуньи здесь резко отличается от того, что вырисовывается в приведенных ранее примерах: здесь представлено не чудовище-губительница людей, но посредник между мирами, могущий наладить связь живых с мертвыми, людей с бесами. Итак, в рассказах германских хасидов понятие колдуньи может быть задействовано в двух разных значениях: а) вредное, смертельно опасное существо с патологическими отклонениями от человеческих норм; б) искусница, сведущая в области магии, предлагающая за плату свои услуги. Со временем различие между этими двумя значениями стирается.

В числе демонологических рассказов, записанных германскими хасидами, встречаются и истории о борьбе с чародеями. Следующая история была записана рабби Йеудой Хасидом:

«Ворожеи не оставляй в живых. Всякий скотоложец да будет предан смерти» (Исх 22:17-18). Вот что было с одним колдуном, который в Судный День накладывал свои чары на красивых евреек, превращал их в ослиц и уводил к себе домой, а ночью возвращал им женское обличье и возлежал с ними. Одному человеку были ведомы Имена Господа; звали его рабби Йосеф, а жил он на расстоянии трех месяцев пути от того города. 3а ним послали хасида, который рассказал ему о происходящем. Он сказал: «Поезжай со мной, мы должны вернуться до Судного Дня», и заплакал. Спросил рабби Йосеф: «Что с тобой? Почему ты плачешь?» Ответил ему хасид: «Я боюсь, что [мы не успеем и] снова похитят красивых женщин». Они вошли в баню и вымылись там вместе се всеми. Вскоре прибыли они в тот город, где жил колдун. Спросил рабби Йосеф: «Кто похищает женщин?» Ответили ему: «Мы не знаем, что с ними сталось». Он произнес Имя [Бога] и перенесся к дому колдуна. Он позвал его, и тот выглянул из окна. Тогда рабби Йосеф произнес Имя, и стены дома сомкнулись вокруг шеи колдуна, так что тот чуть не задохнулся. Взмолился колдун: «Отпусти меня, я поведаю тебе все, что случилось». Вот что он рассказал: «В день, когда прекрасные дщери Израиля ходили по улицам босые и нарядно одетые [в Судный День], я превращал их в ослиц, а ночью возвращал им прежний облик». Сказал ему рабби Йосеф: «Где это зелье и где женщины?» Тот сказал ему «Там-то». Рабби Йосеф достал зелье и вывел еврейских женщин, а потом произнес Имя, и стены дома сомкнулись, так что голова колдуна упала на площадь. Тогда рабби Йосеф, да будет благословенна память праведника, отправился в синагогу. Он попросил открыть ему ковчег Торы, вошел внутрь и закрыл за собой дверцы. А когда ковчег открыли, его там не оказалось, так как он перенесся к себе домой. Теперь ты видишь, что с помощью чародейства человек может лежать одновременно со скотиной и с женщиной. Поэтому слова «И если обольстит» (Исх 22:15) предшествуют сказанному: «ворожеи [не оставляй в живых]» и «всякий скотоложец [да будет предан смерти]»29.

В этой истории чародей, безусловно, злодей, но несмотря на все его страшное мастерство, в его облике нет ничего сверхъестественного. Он вымещает свою ненависть к евреям на еврейских женщинах; при этом его чары действуют только при условии, что ноги женщин непосредственно касаются земли, то есть, только в Судный День, когда евреи не надевают обуви. В Средние века были широко известны истории о том, как мудрецы спасали целые общины от врагов, колдунов или церковных властей30. В истории о рабби Йосефе мы имеем дело с одним из самых ранних средневековых текстов, в котором возникает мотив чудесного сокращения пути (это сокращение пути осуществляется, когда рабби Йосеф входит в ковчег Торы; возможно, что посещение бани является средством для достижения той же цели). Этот мотив встречается также в повествованиях о рабби Эльазаре из Вормса, ездящем на облаке, чтобы успеть в нужное место для исполнения заповедей31 .

Как и многие другие истории, записанные германскими хасидами, приведенный выше рассказ стал основой легенды, которая складывалась постепенно и приняла свой окончательный облик лишь в сравнительно недавнее время. Основная из дошедших до нас версий этой легенды написана на идиш, но известно также несколько вариантов на иврите. В истории, известной по прозвищу «Рабби Меир Шац» или «Акдамут милин», рассказывается, как над еврейской общиной нависает угроза из-за колдуна, который к началу действия уже успевает добиться того, что многие евреи подвергаются смертной казни властями. Рабби Меир Шац становится посланником к Десяти пропавшим коленам Израилевым, чтобы найти человека, который сможет спасти общину. Значительную часть повествования занимает описание его путешествия, как он переправляется через легендарную реку Самбатион, и другие подробности. Наконец появляется чудотворец, который спасает общину, но рабби Меир Шац не возвращается домой, а предпочитает остаться в том краю, где живут Десять колен Израилевых; при чем сначала он сочиняет пийут «Акдамут милин» к празднику Шавуот. Эта повесть, по всей видимости, представляет конкретный случай общего процесса, в ходе которого лаконичные истории, записываемые германскими хасидами, преобразовывались в развернутые повествования фольклорного типа, многие из них – на идиш. Некоторые из историй германских хасидов о чудесах такого рода составляют отдельный раздел в раннем сборнике рассказов на идиш, известным под названием Майсэ бух, или Книга сказок; Брюлль в свое время обнаружил рукописные тексты этих историй на иврите. Среди прочих в рукописях содержится следующий рассказ:

Однажды к учителю нашему Шмуэлю пришли трое бритых (христианских священников) из дальних стран, которые умели пользоваться нечистыми именами (колдовать). Сказали они учителю нашему Шмуэлю: «Мы наслышаны о твоей великой мудрости, ты прославлен во всем мире. Покажи нам, на что ты способен, и мы также сотворим тебе чудо».

А у учителя нашего Йаакова была книга, которую учитель наш Шмуэль давно жаждал увидеть. И он сказал бритым: «Если вы сумеете, то закляните беса, чтобы он отнес мое письмо учителю нашему Йаакову, и да будет его путь быстрым, и пусть принесет мне книгу. Тогда я признаю, что вам ведомо многое из этих материй». Отвечали бритые учителю нашему Шмуэлю: «Мы не то еще можем сделать для твоей чести! Пойдем с нами в поле, в такое место, где мы будем одни и нам никто не встретится. Ты увидишь, что один из нас начертит круг, а другой заклянет своего товарища, так что душа его покинет тело, возьмет у тебя письмо, передаст его кому ни пожелаешь и принесет тебе книгу, которую ты так жаждешь увидеть. А тело не сдвинется с места до третьего дня – тогда душа войдет в него, и человек возвратится к жизни».

Учитель наш Шмуэль согласился и пошел с ними. Там они совершили все это, и вернулись в город. А на третий день бритые сказали учителю нашему Шмуэлю: «Когда настанет полдень, ступай с нами в то место, где лежит тело нашего товарища. Ты увидишь, как возвращается в него душа». Учитель наш Шмуэль согласился и пошел с ними. Когда он увидел, что душа собирается войти в тело, он не дал ей это сделать, так что душа вновь и вновь огибала тело и кричала, но не могла в него войти. Увидев, что труп не возвращается к жизни, бритые принялись стенать изо всех сил и горько плакать. Сказал им учитель наш Шмуэль: «Если вы признаете, что я могущественнее вас, я сделаю так, чтобы душа вошла в тело». Они согласились, и учитель наш Шмуэль заклял душу, чтобы она немедленно вернулась в тело. Она дала ему книгу раббену Йаакова и бритые признали его превосходство над собой32 .

Видимо, рассказ о состязании в волшебстве между рабби Шмуэлем Хасидом, отцом рабби Йеуды Хасида, и тремя священниками-колдунами основан на распространенной в кругах германских хасидов истории, отзвуки которой слышны в Книге Премудрости души рабби Эльазара из Вормса: «Как поступают чародеи: один из них умирает, и душа его блуждает по тем местам, куда все они желают ее отправить, а потом с помощью колдовства душа возвращается в тело»33 .

Спустя несколько столетий из этого описания—или близких к нему представлений—вырастает сложный легендарный сюжет. Германские хасиды, видевшие себя рассказчиками, но никак не персонажами рассказываемых ими историй, оказались в центре слагающихся преданий. Истории о германских хасидах стали одним из первых, наиболее влиятельных образцов для подражания в еврейской средневековой агиографии; следует полагать, что интерес, проявленный германскими хасидами к сверхъестественному и нечистой силе, немало повлиял на то, как складывались эти популярные легенды.

В одном из поздних преданий о рабби Йеуде рассказывается о его встрече с усопшим, который сообщает ему о райском саде34 . Мотив появления духов умерших чрезвычайно важен в текстах германских хасидов. Что это за духи, по представлениям автора Книги хасидов, можно показать с помощью следующего отрывка:

Один путник заблудился в лесу. Ночью к нему подошел некто, и при свете луны путник увидел, что это мертвец. Он хотел было обратиться в бегство, но тот сказал ему: «Не убегай, я не причиню тебе зла. Я такой-то». Путник спросил: «Но разве ты не умер несколько лет назад?» Тот ответил: «Да, но из-за того, что я отнял чужие угодья, нет мне покоя. Из-за того, что я обобрал другого, мне не дают отдыха, принуждают меня бродить по лесам».

Я слышал еще одну такую историю. Один гой испустил дух, а несколько дней спустя ночью явился своему слуге и сказал ему: «Не убегай. Я не причиню тебе зла». Тот сказал: «Но ведь ты же умер!» А покойник отвечал: «Это так, но меня мучают, потому что я отнял у такого-то его земли. Передай моей жене, чтобы она вернула их ему». «Но мне не поверят», возразил ему слуга. А тот сказал: «Скажи им, что завтра они смогут меня сами увидеть в таком-то месте». Слуга рассказал в городе о том, что ему велел его господин, умерший за несколько дней до того. У него спросили: «А он не дал тебе никакого знака?» Слуга отвечал: «Завтра вы сами увидите его там-то, на дереве. Тогда вы поверите мне». На следующий день люди отправились в указанное место, и там на дереве увидели мертвеца. Они раскопали его могилу, но она была пуста. Сказал им слуга: «Он упокоится, когда будет возвращено несправедливо отнятое». (Книга хасидов, § 35)

Рассказ носит нравоучительный характер; он призван показать, что грешник не будет знать покоя после смерти, пока не будут удалены последствия совершенных им преступлений. Для подтверждения этой идеи приводится два примера, один—это история об умершем еврее, другой – о нееврее. В писаниях германских хасидов и, в частности, в Книге хасидов мы находим множество историй о духах; отличительная особенность приведенного нами рассказа в том, что речь здесь идет о самом покойнике, а не о его душе. Иначе не поддается объяснению, что «они раскопали его могилу, но она была пуста». В целом, истории о духах в писаниях германских хасидов делятся на три типа, в зависимости от прослеживаемой в них концепции о соотношении тела и души человека. К первому типу принадлежат рассказы, в которых покойник является сам во плоти, каким был при жизни; в рассказах второго типа описывается явление духа мертвого, отдельно от тела; а в историях, относящихся к третьей категории, усопший является живому во сне, таким образом выражая еще большую степень отдаленности от мира живых.

В заключение приведем историю, в которой автор Книги хасидов предостерегает против обращения к сверхъестественному, также как и против погружения в воспоминания об умерших близких:

У одного мудрого и ученого человека был взрослый сын, и отец учил его Торе. Сын умер бездетным, и отец, скорбя по сыну, звал его: «Сын мой рабби Йосеф, иди заниматься!». А садясь за стол, он приглашал: «Сын мой рабби Йосеф, к столу!» Как-то раз он поднялся спозаранку, чтобы заняться изучением Торы, и позвал: «Сын мой рабби Йосеф, иди заниматься!», как имел обыкновение делать при жизни сына. И явился ему бес в обличье сына, и стал перед ним. Но отец сразу же понял, что это бес, плюнул в него и сказал: «Уйди, нечистый, вон отсюда!» И бес бежал.

Итак, да не вводят нас в чрезмерную печаль перемены, происходящие в этом мире. (Книга хасидов, § 327)

Назидательные истории

Книга хасидов содержит сотни назидательных историй—от развернутых сюжетов до кратких зарисовок. Некоторые из этих историй целиком посвящены демонстрированию той или иной этической максимы; из других труднее извлечь односложное нравственное поучение. Временами оказывается, что нравоучительный вывод, долженствующий следовать из рассказа, столь тесно связан с самим рассказом, что последний превращается в притчу. Приведем следующий пример:

…Вот чему это подобно. У одного человека были дочери. За них сватались, и он выдавал их замуж. У него оставалась одна дочь, за которую никто не посватался. Сказала она отцу: «Моих сестер ты обучил ремеслам – ткать и вышивать. Поэтому и хотели все на них жениться, и они нашли себе мужей. Почему же меня обучил ты такому ремеслу, что все от меня отворачиваются–ткать траурные одежды и саваны? Если бы я ткала праздничные одеяния, то уже вышла бы замуж, как мои сестры». Сказал ей отец: «Я восхвалю тебя публично, все к тебе обратят свои взоры».

Также изрекает (талмудический) трактат «Малый праздник»: «Владыка мира! Почему меня не изучают так, как другие трактаты Талмуда?» Ему молвит Всевышний: «Сказано: “Лучше пойти в дом скорби, чем в дом пира, ибо таков конец каждого человека, и живой да обратит к этому свое сердце”. (Еккл 7:2)»(Книга хасидов, § 1).

С помощью притчи здесь выражена одна из основных идей этического учения германских хасидов. Идея связана с «заповедью, подобной мертвецу заповеди»: следует в первую очередь стремиться к исполнению тех заповедей, которым почему-либо грозит забвение; точно так же обязанность позаботиться о «мертвеце заповеди» (об умершем, тело которого некому предать земле) ложится на всю общину. Притча здесь приводится для иллюстрации религиозно-этического принципа (поэтому построение ее сюжета не вполне прозрачно: ответ, данный отцом дочери, не решает ее проблемы). Ценность, приписываемая традицией изучению талмудического трактата «Малый праздник» (посвященного законам траура), является поводом, а не отзывом на сочинение истории о ткущей саваны дочери, которой не удается выйти замуж.

В Книге хасидов очень мало притч. При этом одна из самых подробных и интересных историй Книги очень напоминает притчу; по крайней мере, можно сказать, что она была написана с целью выявить религиозно-этическую идею, скорее, чем передать канву событий или описать историческую реальность:

Три человека пришли к мудрецу, дабы исповедаться и дабы узнать о пути прямом и верном. И был мудрец в сомнении, что же ответить им. Первый сказал: «Отец мой рассказывал мне, что был он очень беден, совсем нищ, а ему приходилось растить детей. Не было у него дурного побуждения воровать и заниматься надувательством, однако ведал он, где спрятаны деньги, и приходил туда ночью. И увидев эти деньги, брал их и возвращал на место. А дурное побуждение усиливалось против него и говорило ему: Ты ведь бедняк и неоткуда тебе ждать помощи, чтобы прокормить жену и детей. Не бойся людей, ибо владелец никогда не узнает и не догадается, кто взял деньги. И так он делал каждый день, дабы одержать победу над искушением.».

Это рассказал первый юноша и сказал мудрецу: «Вот я и спрашиваю у тебя об отце и его сыне. Мой отец несколько лет делал так, а потом пошел в другую страну и обогатился, и избавился от этого искушения. А я делаю точно так же. Заслужил мой отец наказание или награду? А я, поступая так же, должен ли искать искупления, согрешил ли я или заслужил награду?»

Сказал второй: «Против меня [некий человек беспричинно] возбуждает ссору и раздор. И он каждый день поносит и проклинает меня на глазах у людей, и делает мне всякое зло, которое может сделать. А у него в городе родня, и я опасаюсь отвечать ему, да и нет у меня склонности к спорам и ругани. Но вот направляемся мы в далекую страну, и я иду вооруженным, а он невооруженным, и я ругаюсь с ним, и задираю его, а он сугубо ругает и проклинает и гневит меня, ибо привык он так поступать, хотя и нет там никого, кроме нас с ним.

И он гневит меня, я начинаю поносить его, чтобы и он в ответ начал хулить и проклинать меня, и тогда я обнажаю меч, угрожая ему.

А он этого не пугается, мне же нет никакого удовольствия от ругани, ибо сердце мое не побуждает меня ругаться с ним, это я нарочно бранюсь с ним наедине в лесу, для того, чтобы раззадориться и чтобы дурное побуждение мое усиливалось и подстрекало меня убить его. И даже когда он был готов убить меня, я не опасался его, но понимал, что могу отомстить ему за все, что он чинил мне в городе. В городе же я бессилен против него, и к тому же дурное побуждение мое подстрекает меня только тогда, когда я один в поле. И я постоянно выхожу в дорогу один, чтобы встретиться с ним и чтобы возникло у меня побуждение отомстить ему, и чтобы я, несмотря на это, все же сдержал свой норов, дабы Всевышний вменил мне это в заслугу. Так много лет поступал и мой отец. И вот что я хочу спросить: Зачтется ли это моему отцу как заслуга и доброе дело, и хорошо ли поступаю я, когда удерживаю свой норов, или мне следует покаяться в том, что отдаю я сам себя в руки греха, ибо я обнажил меч, срамил и проклинал его, для того, чтобы он бранился со мной, или же мне полагается награда?»

Сказал третий: «Я любил одну женщину, а она была мужняя жена. И сильна как смерть была любовь во мне. И ходил я к ней, а муж ее ушел в далекую страну. И она тоже весьма полюбила меня, и я обнимал ее, и целовал ее, и гладил все ее тело, но не сблизился с ней. И все эти поцелуи и объятия были в моих глазах как будто это мужчина с мужчиной или женщина с женщиной, ибо не дурное побуждение влекло меня к этому.

Делал же я так нарочно, чтобы усилилось дурное побуждение мое, и сердце мое вспыхнуло, как солома, и запылало в огне от желания сблизиться с ней, а побуждение усиливалось во мне лишь тогда, когда я обнимал и ласкал ее. И так я поступал многие дни и годы, и мог я делать с ней все, что хотел, ибо мы вдвоем жили в доме, а муж ее отправился в далекие страны, и никто не чинил препятствий моим желаниям, пожелай я даже сблизиться с ней. И я удерживался ради Всевышнего и не сближался, однако объятий и поцелуев не избегал, но удовольствия от них не получал, ибо сердце мое желало только сближения с ней. И так я поступал несколько лет, дабы получить награду, и отец мой делал так же, с той только разницей, что эта женщина была мужней женой и юницей, а отец поступал так со своей тещей, или же с сестрою жены при жизни жены». Сказал юноша: «Вот о чем я спрашиваю: Должен ли я покаяться и искать искупления этим делам, как и отец мой, который во Имя Божье совершал это, или же мы заслужили награду за то, что удержались от греха?»

Сказал мудрец: «Идите к главе Училища и спросите у него». И послал их к главе Училища. Сказали они: «Такой-то мудрец послал нас к тебе, чтобы спросить тебя о том-то и о том-то», как это было описано выше. И не поведали они главе Училища, что они сами так исповедуются, а говорили как бы о других людях. И сказал им глава Училища в диаспоре: «Нуждаетесь вы в искуплении грехов, которые сотворили, ибо нам заповедано искоренять творящих зло, а вы были близки к тому, чтобы согрешить злонамеренно; награда же зависит от Всевышнего. Как говорили наши учителя : “…тот, кто согрешил деянием или же помышлением, или грешили другие, а он радовался”. Тем более тот, кто собирался совершить грех, но совладал с собой...» А потом он стал опасаться, что может ввести в грех людей, если не скажет: «Вам требуется искупление и покаяние через епитимью, которую я кладу на вас по числу дней, в которые вы грешили и преступали слова мудрецов; вот ты уединялся с мужнею женою...» И определил им наказание, каждому из них, и повелел им не совершать впредь такие скверные дела.

Бросается в глаза очевидная продуманность структуры этого рассказа35 . Образу троих вопрошающих (и их отцов) соответствуют три греха, считающихся наиболее тяжкими: кража, кровопролитие и прелюбодеяние (видимо, автор Книги хасидов считал, что еврей не может искренне предаться идолопоклонству). В рассказе поднимается основополагающая этическая проблема, рассматриваемая в различных контекстах в писаниях германских хасидов и озвученная также во многих других историях, которые они приводят: проблема испытания. Вновь и вновь возникает вопрос о том, что лучше: ощутить влечение ко злу, но, преодолев его, воздержаться от греха, или оставаться абсолютно чистым, вовсе не испытывая дурных влечений? Этот вопрос перекликается с темой воздаяния за соблюдение или нарушение заповедей: соразмерна ли награда, заслуженная исполнением заповедей, усилиям, вложенным в их исполнение, и внутренней борьбе человека со своим дурным началом, или воздаяние определяется исключительно в соответствии с совершаемым действием?

В связи с этими вопросами была создана схема, ставшая основой приведенного нами рассказа. В рассказе представлена воображаемая ситуация, в которой оказываются шестеро человек: трое рассказчиков и их отцы. Все они озадачены тем, что не испытывают дурных побуждений. Это отсутствие у них дурных влечений их не удовлетворяет, они стремятся достичь более высокого, как им кажется, уровня духовного бытия и удержаться от греха именно когда они одолеют свое дурное побуждение, в результате тяжелой внутренней борьбы. Они обращаются сначала к мудрецу, затем к главе йешивы, чтобы узнать, грешен ли тот, кто сознательно пробуждает в себе влечение к злодеянию, чтобы потом одержать над ним победу? Возможно ли, чтобы духовная жизнь была пассивной? Следует ли любой ценой стремиться превратить ее в активную борьбу?

Несомненно, что конкретные особенности каждого из описанных грехов, передающихся «по наследству» от отца к сыну, имеют свое значение. Видимо, сыновья хотят узнать не только о том, следует ли им и дальше подражать своим отцам, но и вообще об участи тех, кто когда-либо совершал подобные поступки, а впоследствии перестал – либо переехал в другие края, либо умер. Так или иначе, они уверены, что участь их отцов уже решена, что на небесах отцам уже вынесен приговор о наказании или награде. Именно об этом решении, принятом свыше, сыновья хотят узнать, чтобы принимать решения о своем собственном поведении в дальнейшем.

Вопрос оказывается настолько серьезным, что мудрец—на протяжении Книги хасидов мудрецы неизменно дают ответы на все этические вопросы – не в состоянии ответить однозначно. Поступки вроде совершаемых вопрошающими можно рассматривать с двух противоположных сторон, и можно привести немало доводов как в их пользу, так и против них. Поэтому мудрец направляет этих людей к главе йешивы. Решение последнего не совсем понятно; в целом, однако, оно основано на той идее, что они согрешили, но не тем, что умышленно подвергали себя испытанию, а тем, что возбуждали в себе греховные помыслы и намерение согрешить. Третий из них к тому же еще нарушил запрет уединяться с замужней женщиной, тем самым совершая еще одно действие вопреки галахе. В своем ответе глава йешивы уходит от главного: правильно ли умышленно подвергать себя испытанию или следует избегать таких ситуаций? Видимо, именно к этому вопросу относятся его слова о том, что награда—в руках Господа. Он словно хочет сказать, что сам только может назвать наказание за нарушение закона. Но если такое нарушение совершается с чистыми намерениями и вызвано искренним стремлением человека к Богу, то глава йешивы не может дать прямого ответа. Господу ведомо все, и Он вознаградит тех, кто этого достоин. Автор Книги хасидов не может советовать всем своим читателям стремиться к испытанию: кто знает, сколько евреев окажутся в решающую минуту не в силах выдержать испытание и потерпят крах?! Кто как не их наставник должен будет понести за это ответственность? По этой причине глава йешивы – как и сам автор – столь осторожен в своих предписаниях.

Это уникальный в сочинениях германских хасидов рассказ, созданный с целью показать и найти решение общей теоретической проблемы. В Книге хасидов не найдется других историй такого типа. Тем не менее напомним о еще одном рассказе, вошедшем в Книгу хасидов и сюжет которого стал очень популярным. На основании этого рассказа делались различные попытки охарактеризовать мировоззрение автора Книги хасидов. Вот в каком варианте эта знаменитая история звучит в Книге хасидов:

Следует совершать всякую заповедь, которую ты в силах совершить. А если ты не можешь ее выполнить, мыслью стремись к ее исполнению. Вот что случилось с одним пастухом, который не знал, как молятся. Каждый день он говорил: «Владыка мира! Ведомо Тебе, что если бы у Тебя был скот, и мне было бы поручено за ним следить, я делал бы это бесплатно, хотя у всех я работаю за деньги, ибо Тебя я люблю!» А был он евреем. Однажды, когда он так молился, мимо проходил ученый человек. Сказал он: «Глупец, не молись так!» Ответил ему пастух: «Как же мне молиться?» Тот тут же научил его благословениям, чтению Шма и молитве из 18 благословений, чтобы он более не говорил [с Господом] так, как прежде.

А когда ученый муж ушел, пастух забыл все, чему он его научил, и не молился более. К тому же он боялся говорить [с Господом] и так, как говорил раньше, ведь праведник запретил ему это делать. А ученый муж увидел сон, в котором ему было сказано: «Если ты не велишь ему говорить [с Господом] так, как он говорил раньше, прежде, чем встретил тебя, если не пойдешь к нему, знай, что не минет тебя беда, ведь ты отобрал его у Меня и лишил его доли в мире грядущем». Он тут же отправился к пастуху и спросил его: «Как ты молишься?» Тот ответил: «Никак. Я забыл то, чему ты меня научил, а ты к тому же велел мне не говорить [Господу]: “Если бы у Тебя был скот”». Рассказал ему мудрец о своем сне и сказал: ”Говори [с Господом так], как раньше”.

Так не было у пастуха ни [знания] Торы, ни заповедей, но он стремился к добру, и Господь удостоил его награды, ибо «Всевышний взыскивает с сердца». Да размышляет человек о Боге и пробуждает в своем сердце любовь к Нему. (Книга хасидов, §§ 4-6)

Эта история получила широкое распространение в позднейшей литературе на иврите как пример хасидского рассказа. Подобный сюжет часто встречается и в нееврейских источниках36. Не исключено, что таково происхождение и приведенной нами истории. Особое упоминание о том, что главный герой «был... евреем», беспрецедентно в Книге хасидов и, вероятно, указывает на то, что вся история была воспринята из нееврейского источника и с небольшими изменениями вписана в рамки мировоззрения германских хасидов.

Вывод, приведенный в конце, «Господь взыскивает с сердца», вполне соответствует учению германских хасидов, которые активно развивают эту идею в своих трудах. Однако с их точки зрения намерение, усилие, духовное напряжение, все это неотделимо от тщательного, полного соблюдения заповедей; одно не может заменить другого. Многие строки в Книге хасидов уделяются обсуждению галахических и сверх-галахических правил, относящихся к молитве. Сам автор, рабби Йеуда Хасид37, написал обширное сочинение, в котором он объясняет и обосновывает порядок произнесения литургических отрывков, принятого среди германских хасидов. В ходе своих пояснений рабби Йеуда Хасид беспощадно критикует изменения, введенные, по его мнению, в текст молитв еврейскими общинами Англии и Франции. Рабби Йеуда не останавливается и перед критикой рава Саадии Гаона, когда считает, что тот позволил внести изменения в еврейскую литургию в составленном им молитвеннике. В свете всех этих данных трудно предположить, что в Книге хасидов, рассчитанной на широкие массы, всерьез утверждается, что традиционный текст молитвы не совсем обязателен и иногда может быть заменен фразами вроде «Если бы у Тебя был скот».

Представляется вероятным, что рассказ о пастухе возник в совсем иной культурной среде, послужившей источником для нескольких распространенных в средневековой литературе сюжетов (таких как, например, известная «Притча о трех кольцах», вошедшая в книгу Жезл Йеуды). Эти сюжеты объединяет центральная идея о том, что главное заключается не столько в действии, сколько в намерениях человека, и Господь вознаградит преданных Ему за их стремление сердца приблизиться к Себе. Такое понимание важности внутреннего духовного состояния человека приводит к размежеванию традиционной религии, предписывающей определенные действия и воспрещающей какие-то другие, и чисто духовной, универсальной веры, не связанной с теми или иными религиозными институтами. Такой ход мысли обычно ассоциируется с деятельностью арабского мыслителя ибн Рушда (Аверроэса) и его последователей (придерживавшихся еще более радикальных мнений, чем их учитель). Рассказ о пастухе проникнут духом школы Аверроэса; вероятно, он был внесен в Книгу хасидов потому, что ее составители усмотрели в нем еще одну историю о важности человеческих намерений, и не стали обращать внимания на заключающуюся в этом сюжете опасность антиномизма, или отрицания религиозного закона и ритуала.

Книга хасидов содержит множество рассказов, относящихся к литературе exempla. Это истории, описывающие поступки уважаемых и прославленных людей, которые призваны послужить образцом для читателя. Приведем следующий фрагмент в качестве примера:

Вот что случилось с нашим учителем рабби Мордехаем, ударившим одного еврея кулаком. Он провозгласил: «Да будет переломлена длань, ударившая еврея», и сунул руку в отверстие со стержнем, и так сломал ее. Ведь написано: «Если я занес руку на сироту… пусть отсохнет плечо мое…» (Иов 31:21-22). (Книга хасидов, § 631)

Отличительная особенность этой истории, встречающейся с некоторыми изменениями также в нескольких рукописных текстах Законов покаяния рабби Йеуды Хасида, состоит в том, что в ней сообщается имя главного героя. В Книге хасидов такое бывает крайне редко, сотни других повествований в Книге носят анонимный характер. Как правило, автор скрупулезно заботится о том, чтобы герои рассказываемых им историй оставались неназванными. По всей видимости такой принципиальный подход вызван этической позицией, согласно которой не следует публично хвалить человека за его поступки, чтобы он не возгордился. Если же кто-то будет прославлен в книге, это может к тому же вызвать гордость за него и у его потомков, вводя их таким образом в грех. В этом состоит принципиальное отличие нравоучительных рассказов Книги хасидов от типичных примеров «экземпла», встречающихся в других текстах: в этих последних автор сначала изображает духовное превосходство героя, стараясь убедить читателя в том, что ему следует подражать. Как в Талмуде, так и в средневековых текстах выводы, которые полагается делать из «экземпла», должны черпать свою убедительность из предположения, что праведность героя не вызывает у читателя никаких сомнений. Задача, которую ставит перед собой автор Книги хасидов, гораздо сложнее: он сосредотачивает внимание исключительно на самих поступках, не прибегая к авторитету или славе людей, которым эти поступки приписываются.

В большей части нравоучительных историй Книги хасидов нравственные принципы раскрываются на примере ситуаций, возникавших во времена написания книги, в непосредственном окружении германских хасидов. Лишь немногие сюжеты были восприняты хасидами из традиционных или других ранних источников. Некоторые из этих источников можно восстановить, тогда как происхождение остальных остается загадкой. К числу последних относится одна из наиболее интересных и необычных назидательных историй:

И так во дни рава Ая и рава Эвьйатара, праведного священника, которые были в Иерусалиме, пришел к ним убийца. Повелели рав Ай и рав Эвьйатар, чтобы его бичевали на Масличной горе, пока не прольется кровь. И убийца этот вопиял: «Бейте меня, не жалейте меня, дабы не был призван я на суд перед Всевышним!» И били его, так что он чуть не испустил дух. И повелели оставить его. И подождали три недели, а потом закопали в песок, оставив лишь малое отверстие, и еще истязали его, и били, так что он был между жизнью и смертью. Так делали трижды. И проведали, и поняли, что достиг он искупления, ибо принимал все с благодарностью. Он же говорил, что все еще нет ему искупления. Сказали ему: «Уж от Всевышнего это, что Он простил тебя.»

А рав Ай восходил каждый год в Иерусалим из Вавилона и был там на празднике Кущей, ибо обходили Масличную гору на Великую Осанну семь раз, и произносили гимны, которые установил для них рав Ай. А пред равом Аем шли священники, облаченные в шелковые одеяния и в мантии, а после него – народ, а сам он – посредине, в отдалении от тех, кто перед ним, на сто локтей, и точно так же от тех, кто позади.

Рав Ай же улыбался. После трапезы усмотрел раскаявшийся убийца, что рав Ай радуется, и сказал ему: «Рабби, почему ты шел в одиночестве, когда обходили вы Масличную гору?» Сказал ему рав Ай: «Потому что я восхожу каждый год из Вавилона, чтобы обойти Масличную гору в праздник Кущей. Я очищаю себя, и на Великую Осанну со мной идет Илия. Посему удаляемся от тех, кто впереди, и от тех, которые позади, и тогда он говорит со мной. И спросил я у него: “Когда придет Мессия?” И сказал он мне: “Когда обойдете Масличную гору со священниками.” И я взял всех священников, которых нашел, чтобы обходить с ними, – может быть, среди них окажутся таковые. И сказал мне Илия: “Гляди! Те священники, которые, как видишь, облачились в мантии и шагают гордо – ни один из них не из потомства Аарона. Один лишь, что идет позади всех, презираемый, всеми отвергнутый, одетый в плохие одежды, не требующий почета, так ведущий себя, как будто нет его, хромой на одну ногу и лишенный одного глаза – вот он”, сказал [Илия], “настоящий священник, потомок Аарона.”» Сказал рав Ай: «Потому-то я и улыбался. Среди них не было ни одного священника, кроме этого увечного.»

Первая часть этого рассказа составлена в духе учения германских хасидов о покаянии. Учение о покаянии содержит требовательные, чрезвычайно подробные правила, которые надлежит соблюдать раскаявшемуся грешнику. В этих предписаниях ощутимо явное влияние аскетизма, а также усматривается какое-то влияние христианства. В рассказе, приведенном выше, речь идет о покаянии по Писанию: грешник добровольно принимает на себя мучения, подобные наказанию, установленному за его грех в Писании. В настоящем случае, таким наказанием является смертная казнь по приговору суда. Выдержав все муки и так доказав свою готовность умереть ради искупления грехов, убийца удостаивается прощения свыше. Время действия в этой истории относится к концу эпохи гаонов, ведущим действующим лицом ее является рав Ай Гаон. В Средние века широкое распространение получили псевдо-эпиграфические произведения, авторство которых приписывалось гаонам, особенно наиболее прославленным из них. Это явление имело место, в основном, в каббалистической литературе, но с некоторыми случаями такого рода мы сталкиваемся и в творчестве германских хасидов. Книга премудрости рабби Эльазара из Вормса содержит текст, авторство которого приписывается раву Аю Гаону; в других сочинениях германских хасидов тоже встречаются фрагменты, приписываемые раву Аю и другим гаонам. Видимо, германские хасиды не сомневались в авторстве этих текстов, особенно ввиду того, что сами они не создавали псевдо-эпиграфических произведений. (Исключением является кружок «Особого Херувима»: некоторые из писаний принадлежавших к этому кружку авторов приписываются Саадие Гаону, бен Сире и Йосефу бен Узиэлю, внуку бен Сиры.)

Вторая и заключительная часть приведенного нами рассказа не является прямым продолжением первой; раскаявшийся убийца, главный герой первой части рассказа, фигурирует здесь не более, чем как свидетель, способный подтвердить подлинность описываемых событий. Как и первая, эта вторая часть рассказа также носит нравоучительный характер. Вывод, который она подразумевает, должен предостеречь читателя против гордыни, которая, как правило, считается злом и недостатком. Германские хасиды вообще считали гордыню, как и стремление к мирским почестям, одним из наиболее распространенных и тяжких грехов; в Книге хасидов и других их сочинениях содержится множество предостережений против этого дурного качества. В приведенном нами рассказе о покаянии убийцы и о шествии вокруг Масличной горы ощутим элемент горькой иронии: честолюбцы, кичащиеся своим происхождением от Аарона, – это лже-коэны; настоящим коэном оказывается только увечный, униженный человек, нимало не заботящийся о собственном достоинстве. Этот неожиданный контраст способствует выявлению еще одного важного элемента нашего повествования: рассказ выражает сопротивление популярной идее скорого прихода мессии и немедленного избавления. Приходу мессии (который должен восстановить Храм в Иерусалиме), должно предшествовать появление достойных коэнов, а история о шествии вокруг Масличной горы показывает, что есть только один настоящий коэн, но и он, по причине своего увечья, не может выполнять функции священнослужителя.

Сложные с точки зрения художественного вымысла и формы сюжеты в Книге хасидов позволяют охарактеризовать литературную традицию, в русле которой они возникли. Такие истории не бывают выражением мгновенного впечатления или частного опыта автора; истории этого последнего типа как правило лаконичны, просты, не обладают сюжетным стержнем, а скорее нацелены внушить какую-то определенную этическую максиму. Здесь следует привести еще один пример развернутого назидательного рассказа из Книги хасидов; героем этого рассказа тоже оказывается гаон:

Вот что было с мудрецом рабби Саадией бен Йосефом. Некто уехал в заморские страны, взяв с собой слугу и большое количество денег, и оставил дома беременную жену. Прошло время, этот человек умер, и все, что у него было, осталось в пользовании слуги. И стал этот слуга выдавать себя за сына своего господина. Тем временем настоящий сын вырос и узнал о смерти своего отца. Он отправился в путь с тем, чтобы потребовать у слуги вернуть ему все его имущество. Но слуга породнился с сильными мира сего, так что сын его господина не смел и слова сказать против него, опасаясь за свою жизнь. Он остановился в доме рава Саадии. Хозяин стал угощать его, но гость ничего не ел, пока не рассказал о случившемся. Рав Саадия посоветовал ему обратиться к царю. Сын предстал перед царем, плача и умоляя заступиться за него. Царь послал за равом Саадией, чтобы тот рассудил это дело. Рав Саадия велел пустить кровь и сыну, и слуге, а потом взял кость умершего [отца] и погрузил ее в сосуд с кровью слуги. Кровь не впиталась в кость. Тогда он погрузил ту же кость в сосуд с кровью сына, и вся кровь впиталась в кость, ибо они были одна плоть. Тогда рав Саадия передал все имущество покойного его сыну. И приличествует и подобает сыну предаваться скорби в [годовщину] дня смерти отца. (Книга хасидов, § 291)

Рассказ посвящен теме кровного родства, представление о котором считается основанием для заповеди о почитании родителей. Германские хасиды не были ни создателями, ни первыми переписчиками этой истории. В разных вариантах она была широко известна в народе (обычно героем этих рассказов был царь Соломон, и описываемое здесь мудрое решение оказывалось примером его проницательности и справедливости). В нашем случае в центре рассказа стоит Саадия Гаон, к которому обращается царь, чтобы решить сложный судебный вопрос. С историко-литературной точки зрения следует отметить, что перед нами агиографический рассказ об известном мудреце, сложившийся в полном отрыве от того, что мы знаем о его биографии и деятельности. Трудно указать на какие-либо общие черты между героем рассказа и историческим образом вавилонского гаона. Это подтверждается и тем обстоятельством, что аналогичные истории рассказывались и о еврейских мудрецах других времен и стран.

Агиографические тексты вроде этой истории были широко распространены в средневековье; их героями как правило были знаменитые мыслители, такие как Раши, Рамбам, ибн Эзра и другие, в том числе и сами германские хасиды, в первую очередь рабби Йеуда Хасид. Рассказ «Сосед по раю», который мы приводим ниже, по-своему характерен для сферы фольклора, обращенной к этическому или духовному назиданию:

Один хасид попросил во сне, чтобы ему открылось, кто будет восседать рядом с ним в райском саду. Ему показали юношу из дальних краев. На следующий день хасид собрался в путь и отправился на поиски этого юноши. Он повсюду пытался о нем разузнать. Когда он добрался до места, где тот жил, и стал расспрашивать о нем, все дивились ему, говоря: «Зачем он тебе нужен? Ведь он такой негодник!» Услышав такие речи, хасид опечалился, но все же пошел к дому этого человека. А тот с позором выставил его, да еще дал ему оплеуху и спустил с него штаны. Потом он сказал, смеясь над ним вместе со своими приятелями: «Теперь, если хочешь, заходи». Несмотря на все это, хасид решился войти в дом. А комната, смежная с той, куда его привели, была предназначена для блудниц. Ночью хозяин дома собрал там, по соседству с хасидом, всех блудниц города. Он поил их вином и плясал перед ними всю ночь, пока те не опьянели и не заснули. Тогда он вышел из комнаты и удалился. А хасид видел все это и плакал. Наутро он собрался в обратный путь, но сначала подошел к хозяину дома и спросил: «Умоляю тебя, скажи, творил ли ты когда-нибудь добро. Во сне я видел, что ты будешь моим соседом в райском саду, а ты ведешь себя так разнузданно. Как же может такое быть, что мы окажемся вместе?!» Тот ответил ему: «Все, что ты видел, я делаю с добрыми намерениями. Я изображаю из себя негодника и тогда негодяи рассказывают мне, каких блудниц они собираются нанять. А я тайно прихожу к этим блудницам и, предлагая им более высокую плату, убеждаю прийти ко мне. Видя, что я зову их на ночь, они полагают, что я предамся с ними разврату. Еще я велю моей матери в эту ночь оттаскать меня за волосы, так что если назавтра блудницы спросят меня: “Почему ты не лежал с нами?”, я отвечу: “Вы разве не знаете, что мать задала мне трепку?” Таким образом я удерживаю негодных от греха. А на то, что думают обо мне, я не обращаю никакого внимания и прощаю.» (Книга хасидов, § 80)

Этот сюжет, «Сосед по раю», чрезвычайно распространен в еврейской литературе. С ним можно столкнуться в текстах вплоть до историй, записанных учителями Нового хасидизма. Добиваясь внятной оценки себе самому, праведник хочет узнать, кто достиг одной с ним ступени духовного бытия, кто удостоится равного его воздаянию в мире грядущем. В нашем варианте этого популярного сюжета главный герой задает этот вопрос во сне–имеется в виду осуществление наяву процедуры заклинания, с помощью которого человек заставляет свое сновидение указать ответ на вопрос, заданный им самим накануне. Далее в рассказах о «соседе по раю» в ответ на свое требование грезящий обычно видит очевидного негодника, человека, который никак не должен попасть в рай, а тем более не должен заслуживать воздаяния, равного заслугам праведника. Затем после скитальческой, волнующей одиссеи вопрошающий убеждается, что, в действительности, его будущий сосед находится на высочайшем нравственном и духовном уровне бытия, ничем не уступающем, а скорее превосходящем его собственный.

Рассказы об освящении Имени Божьего

В рассказах этого типа содержится мотив, который впоследствии станет основой одного из наиболее важных повествовательных жанров еврейской литературы Нового времени. Мы имеем в виду рассказы о тайных праведниках – о тех 36 никому неведомых божьих избранниках, без деятельности которых вселенная не могла бы продолжать свое существование. Отметим, что в рассказах о тайных праведниках не всегда используются такие же резкие противоречия между поверхностным, очевидным обликом человека и его настоящей сущностью, как то, что представлено в истории о «соседе по раю». Чаще всего в рассказах о тайных праведниках герой не совершает поступков, кажущихся очевидными грехами, и не имеет выдающихся заслуг; в представлении окружающих он занимает среднее место, не считаясь ни совершенным праведником, ни отпетым злодеем. Подчас его достоинства остаются тем более неведомыми по причине его кажущегося невежества в Торе. Толчком к развитию рассказов такого рода послужила в 18-19 веках деятельность последователей Нового хасидизма; многие из них, начиная с самого Бешта, были в начале своего пути «тайными праведниками», и лишь впоследствии, когда стали известны их выдающиеся особенности, стали духовными лидерами нового движения. Что же касается «36 праведников», благодаря которым продолжает свое существование вселенная, то их личность так и остается неизвестна до конца их жизни. Они так никогда и не оказываются в центре общественного внимания.

Рассказ о представляющемся негоднике, который на самом деле спасает свой город от блуда, представляет из себя яркий пример сюжетов типа «Сосед по раю» и «Тайный праведник». Однако в Книгу хасидов рассказ был включен с конкретной назидательной целью: показать, как человек может поступаться собственной честью и добрым именем, чтобы исполнить волю Господню. Мнимый негодник презираем окружающими; добропорядочные евреи его города считают его закоренелым грешником. Он же продолжает свое дело и творит богоугодные дела, по-прежнему держа их в тайне. Особой важностью в глазах составителя книги в этом случае обладает идея исполнения долга; не случайно о схожем поступке рассказывается в exemplum, в котором полностью отсутствуют элементы сюжета «Сосед по раю» или понятия о тайной праведности:

Ступай, учись у правителя неевреев. Был один епископ, а у него в городе была большая ярмарка, куда в определенные дни собирался народ со всех окрестностей. Собиралось там и много блудниц, а одна из них была главной надо всеми остальными. Сказал епископ своему слуге: «Возьми денег и найми всех блудниц, завтра на ярмарку соберется народ. А когда заплатишь им, сколько они попросят, собери их всех в один дом, предложи каждой удобную постель, дай им еду, питье и шерсть для работы. Сторожи их взаперти и не выпускай, пока не кончится день ярмарки, а потом проводи восвояси». Отправился слуга и обратился к главной над блудницами: «Я дам твоим женщинам, сколько ни попросишь, больше, чем они смогут заработать». Он дал ей, сколько она сказала, собрал всех в одном доме и следил за ними. Когда прошел день ярмарки, он проводил их обратно в город. Так бывало всякий раз, когда накануне дня ярмарки в городе собирались блудницы. А евреям тем более приличествует создать себе ограду и заслон, дабы избежать греха. Ибо велел Господь: «Да не будет блудницы из дочерей израилевых» (Втор 23:18). (Книга хасидов, § 58)

Автором доброго дела в этой истории оказывается христианин, епископ, который дает соответствующее поручение своему подчиненному; его поступок носит открытый, публичный характер. Ему не приходится жертвовать ничем, кроме денег. Но это обстоятельство не влияет на значимость его доброго дела: автор Книги хасидов его одобряет и ставит в пример своему читателю. Поступок епископа сравним с поведением тайного праведника в истории о «соседе по раю», с той разницей, что тайный праведник должен претерпевать позор, чтобы иметь возможность творить добро (и охотно идет на это), тогда как епископ не теряет ничего в глазах окружающих, когда отдает свой приказ о предотвращении блуда.

Истории такого рода, как достаточно длинные, так и совсем короткие, разбросаны по всей Книге хасидов. Отдельную категорию среди них составляют назидательные рассказы о гонениях во времена крестовых походов. Центральным элементом сюжета таких рассказов является тема освящения Имени Божьего, главными героями—евреи, подвергавшиеся страшным испытаниям во время религиозных преследований. Период крестовых походов начался в 1096, более чем на 100 лет раньше, чем была завершена Книга хасидов, но антиеврейские гонения не прекращались на протяжении всего времени, когда создавались вошедшие в книгу рассказы.

Первое сообщение об одном из наиболее сложных сюжетов в этой категории рассказов приписывается рабби Йеуде Хасиду; его сын включил эту историю в комментарий Торы, который сам составил по следам своих бесед с отцом о недельных разделах Пятикнижия:

Случай с одним епископом, который приказал в городе Магенце, чтобы были убиты евреи или же приняли их веру. И послал одного из блуждающих, и сказал: берегитесь, чтобы вам не притрагиваться к достоянию евреев, но [только] к ним самим; кто не крестится—да будет убит. И вот, сказано было евреям. Немедленно, как услышала община, закрыли дома и выбросили из домов на улицу все свое серебро, и золото, и платье. Пока блуждающие были заняты грабежом и добычей, вот, многие из них (евреев) бежали через дворы в дома горожан и спаслись. Услышал епископ об этом, и послал одного из блуждающих, и велел им: не трогайте евреев. Вернулись блуждающие к нему и сказали ему: почему сначала легко [было] тебе и почему в конце трудно тебе? Сказал он им: сначала, все время пока деньги были в их руках, была у них забота, [как бы не] потерять большие деньги и жизнь; и подчинились бы принуждению (креститься). А сейчас денег нет, и уже надоела им жизнь их, и умрут, но не преступят закона своего. И еще, если бы вы не грабили, а сразу убивали, вы бы нашли их всех, старика и юношу, и девушку, и оттого, что часть их крестилась бы, и остальные крестились бы. Теперь же, пока вы были заняты грабежом, юноши и распущенные, и девушки, и юницы бежали, и не осталось никого, кроме стариков и старух, и достойных [людей], которые точно предпочли бы смерть. (Книга хасидов, §1862)

Вполне независимо от того, насколько все элементы этого рассказа следует считать отражением исторического события, весь рассказ в целом проникнут глубоким пониманием психологии людей, захваченных исторической ситуацией освящения Имени Божьего. Необходимо подчеркнуть, что выражение наиболее тонкого понимания психологии мученичества вложено в этом рассказе в уста христианского епископа. Если напасть на евреев, собравшихся вместе и еще удерживающих свое имущество, и потребовать от них под страхом смерти принять крещение, среди них обязательно найдутся достаточно слабодушные, за которыми потянутся и другие. Такими доводами руководствуется епископ, отдавая свои приказания. Однако на деле складывается иная ситуация: евреи лишаются всего своего состояния и имущества; они не могут более рассчитывать построить для себя новую жизнь, окруженные враждебно настроенным населением; молодежь, которой наиболее тяжело отказаться от жизни, уже бежала. Становится очевидным, что в этой ситуации все оставшиеся в еврейском квартале как один смогут выдержать испытание, и погибнут ради освящения Имени Божьего. Епископ не задается целью истребить всех евреев; ему нужно добиться перехода как можно большего числа евреев в христианство. Когда эта возможность оказывается упущенной, он не видит надобности в массовом побоище. Автор вкладывает в уста крестоносцев, спрашивающих епископа о кажущейся непоследовательности его приказаний, талмудическое выражение: почему он запретил то, чего сам требовал вначале? Почему, велев нападать на самих евреев, не прикасаясь при этом к их имуществу, он внезапно берет евреев под свою защиту? Разъяснение психологии мучеников и составляет ответ епископа.

В творчестве германских хасидов мученичество, освящение Имени Божьего, представлено как наивысший духовный долг, как апогей жизненного пути человека. Тот, кто решается на высшую форму самопожертвования во Имя Неба, сам становится свят. В тех случаях, когда возникают трения между привычными нормами нравственности и высшей системой ценностей, связанной с освящением Имени Божьего, преимущество отдается последней. Этот принцип с беспощадной прямотой озвучен следующей историей:

Вот что случилось однажды в час истребления [евреев за веру]. Один епископ сказал евреям своего города: «Пошлите человека туда-то; я поступлю с вами так, как тамошний епископ – с общиной того города». Послали они одного из уважаемых людей общины. Он увидел, что в том городе евреи отреклись от своей веры. Когда он вернулся и его спросили, что там было, он сказал: «Они погибли ради освящения Имени [Божьего]». Расскажи он им правду, они поступили бы также, как и евреи того города. Потому он и сказал им так, чтобы они погибли ради освящения Имени и удостоились доли своей в мире грядущем. (Книга хасидов, §1798)

picneshax.jpg

Мученическая смерть: евреи-еретики идут на смерть на костре ради освящения Имени Божьего. Латинская рукопись, 1349.

1 Настоящее приложение является переводом главы из книги Йосефа Дана Средневековый рассказ на иврите (ивр.),издательство Кетер, Иерусалим, 1974, сс. 162-187.

2 О германском хасидизме и его истории см.: G. Scholem, Ma­jor Trends in Jewish Mysticism, 1954 (3), pp. 80-118, а в русском переводе см. Гершом Шолем, Основные течения в еврейской мистике, перевел Н. Бартман, Библиотека Алия, Иерусалим, 1993, т.1, сс. 119-168; М. Гейдман, Тора и жизнь в странах Запада (ивр.), I, 1896/7; Й. Бер, «Религиозно-социальный контекст Книги хасидов» (ивр.), Цийон 3 (1937/8), сс. 1-50; Й. Дан, Тайное учение германского хасидизма (ивр.), 1967/8, сс. 7-66.

3 G. Vadja, “De quelques infiltrations chrétiennes dans l’oeuvre d’un auteur anglo-juif du XIIIe siécle” («О некоторых христианских заимствованиях в произведениях англо-еврейского автора 13 века», франц.), Archives d’histoire et littérature du Moyen Age XXVIII (1961), pp.15-34.

4 См. Й. Фрайман, Введение в Книгу хасидов, 1923/4, с. 15.

5 Текст «Повести» см. в: Тарбиц, 30 (1960/1), с. 284 (пункт 19); см. также статью о «Повести о жителе Иерусалима», указанную ниже в прим. 8.

6 Книга хасидов, § 379; ср. Тарбиц, там же, с. 276, прим. 13.

7 См. Тарбиц (прим. 5 выше), с. 287, пункт 26 и прим. 80.

8 Caesarius Hiesterbacensis Monachi, Dialogus Miraculorum (Беседа о чудесах, лат.), ed. J. Strange, 1891; см. также J. Dan, “Rabbi Judah the Pious and Caesarius of Heisterbach”, Scripta Hierosolymitanа, vol. XXII, Иерусалим 1971, pp. 18-27; idem, “Five Versions of the Story of the Jerusalemite” («Пять вариантов “Повести о жителе Иерусалима”», англ.), Proceedings of the Ameri­can Academy for Jewish Research, XXXV (1967), pp. 107 ff.

9 См. J. Dan, in: C. Roth, ed., The World History of the Jewish People, Medieval Period (Мировая история еврейского народа: Средние века, англ.), II, 1966, pp. 282 ff.

10 См. Дан (прим. 2 выше), сс. 14 и далее.

11 Там же, сc. 15-16.

12 См. Дан, прим. 9 выше.

13 Г. Шолем, «“Эманация слева” в учении рабби Йицхака а-Коэна» (ивр.), Научное исследование иудаики (ивр.) 2, 1926/7, с. 92.

14 Й. Мейтлис, «Цикл агиографических повествований о рабби Шмуэле и рабби Йеуде Хасиде» (идиш), Ди голдене кейт (Золотая цепь, идиш) 23 (1955), сс. 218-234.

15 См. N. Brüll, “Beiträge zur jüdischen Sagen- und Spruchkunde im Mittelalter,” Jahrbücher für jüdische Geschichte und Literatur (Ежегодник еврейской истории и литературы, нем.) 9 (1889), S. 1-77.

16 J. Dan, “An Early Hebrew Source of the Aqdamot Story” («Ранний источник сюжета “Повести вступительной”», англ.), Hebrew University Studies in Literature, I, pp. 39-46.

17 Книга премудрости души рабби Эльазара из Вормса, 1875/6, 4 ст. 2,6 ст. 4 и др.

18 См. Тарбиц, 30 (1960/1), сс. 274-275.

19 См. Й. Мейтлис, «Древние сюжеты Книги историй: Что вошло и что не вошло в ранний сборник историй на идише» (ивр), Йеда ам (Фольклор, ивр.), 11 (1966), сс. 60-65.

20 Пример этому см. в первоисточнике на иврите: Мера справедливая, гл. 69 («Суд в Познани»). Представленный там текст является развернутой версией «Повести о жителе Иерусалима», встречающейся в писаниях германских хасидов.

21 См. об этом: G. Scholem, On the Kabbalah and Its Sym­bolism (О каббале и ее символах, англ.), 1965, pp. 158-203.

22 Й.Дан (прим. 2 выше), сс. 88-94.

23 Примеры из Книги хасидов, § 1.

24 Книга хасидов, §§ 5-6.

25 Книга хасидов, §§ 52-53.

26 Brüll (прим. 15 выше), сс. 1-71.

27 См. Тарбиц (прим. 5 выше), с. 287 и примечания там.

28 Там же, сс. 278-279.

29 Там же, сс. 288-289.

30 Ср. А. Еллинек, Бет а-мидраш, 1966/7 (3), 6, с. 140.

31 См. Шолем (прим. 13 выше).

32 Brüll (прим. 15 выше), сс. 25-26.

33 Книга премудрости души рабби Эльазара из Вормса, изд. 1875/6, лист 6, ст. 4.

34 См. Й. Мейтлис, «Ранние рассказы из Книги сказок на идиш и из других источников», Йеда ам (Фольклор, ивр.), 11 (1966), сс. 60-62.

35 Для разбора этого рассказа, равно как и других историй, приводимых в настоящей статье, я в немалом полагаюсь на материал лекций об этическом учении германских хасидов проф. Й. Тишби.

36 Подробно об этом см. у: B. Heller, “Gott wünscht das Herz…,” Hebrew Union College Annual, IV(1927), pp. 365-404.

37 Рассказ о пастухе приводится в той части Книги хасидов, автором которой, видимо, был отец рабби Йеуды – рабби Шмуэль Хасид. Отметим, однако, что комментарии рабби Йеуды к молитвам основаны на идеях рабби Шмуэля, так что трудно предположить, что между отцом и сыном существовали разногласия в этом отношении.