Часть одиннадцатая. Евреи и христиане в эпоху реформации

Глава I. Церковь и антиклерикализм в начале XVI в.

Официальная религия и народные верования

Перечитайте догматы христианской веры (часть 1, с. 131–162). Как определяется в них статус церкви?

То, каким образом церковь оценивала собственную роль, в значительной мере определяется известной формулой “Нет спасения вне церкви” (Extra ecclesiam nulla salus). Иначе говоря, основная функция церкви – установление связи между людьми и Богом. Церковь предлагала человеку единственный, лишь ей известный путь к спасению и избавлению его от первородного греха. Понятно, какую силу и какое влияние на верующих эта формула давала церкви. В средневековом и ренессансном европейском обществе быть добрым христианином было не менее важно, чем быть верноподданным. Быть добрым христианином значило активно участвовать в общепринятых обрядах: знать молитву “Отче наш”,1 в воскресенье воздерживаться от работы, посещать мессу, в известные дни поститься или воздерживаться от определенной пищи, по меньшей мере раз в год исповедоваться и причащаться, пройти обряд соборования на одре болезни и, наконец, жертвовать на церковь. Таким образом, в позднее Средневековье и в начале Нового времени вера понималась скорее как дела, участие в обрядах, чувственные впечатления, чем как изучение теологических теорий и их понимание.

Однако следует отличать догматы веры и ритуальные нормы, когда-то сформулированные теологами, от исторической реальности, которая часто противоречила догматическому идеалу или вносила в него свои поправки. Разрыв между нормативными требованиями церкви и религиозной практикой можно объяснить общественным укладом Европы того времени.

В этом смысле Европа XVI в. немногим отличалась от средневековой. Большая часть ее населения жила в деревнях и вела тяжелое, полуголодное существование. Эпидемии, с середины XIV в. регулярно опустошавшие континент, а также поздние браки значительно замедлили рост населения. По мнению современных ученых, в начале XVI в. население Европы насчитывало около 85000000 человек – на четверть меньше, чем в
XIII в.

При таком положении вещей проблема выживания была для людей не менее насущной, чем загробное будущее. Наряду с христианской верой процветали и народные верования и обряды. Цели этих магических обрядов могли быть самые разные – например, обеспечить в голодное время урожай, защитить от эпидемии, спасти от войны и разбойников, найти подходящего супруга и охранить от бесов и чертей, подстерегающих на каждом шагу. Эти народные верования часто переплетались с элементами христианского культа. Например, чтобы роды были успешными, беременную женщину приводили в церковь, привязывали к ее одежде колокольчик и звонили в него трижды, в подражание церковному обычаю отмечать рождения троекратным ударом в колокола. К шее больного привязывали табличку со стихами из Священного Писания: предполагалось, что этим стихам присущи особые целительные свойства. Такое размывание границ между народной магией и официальной церковной обрядностью осуждали те, кто стремился очистить церковь от пережитков язычества. Но совершенно искоренить эти обычаи было практически невозможно, – наоборот, церковь старалась их использовать для усиления своего влияния в отсталой деревенской глубинке на глухой периферии Европы.

Неправильно считать, что народные культы были распространены лишь в низших слоях населения.2 Подобных же верований придерживалась и социальная элита, чьи средства позволяли действовать с большим размахом. Знаменитый пример тому подал князь Фридрих Саксонский, отремонтировавший в начале XVI в. замковую церковь своего города Виттенберга, чтобы хранить в ней более чем 19000 святых мощей. Только в течение 1520 г. за него отслужено было почти 10 000 месс не менее чем 83 священниками. Именно в Виттенберге начнет свою деятельность по реформе церкви Мартин Лютер.

Подобные действия якобы спасали душу верующего и освобождали его от небесной кары за грехи, накопившиеся с последней исповеди. Каждый паломник к святым местам мог за определенную плату приобрести отпущение грехов. Такое освобождение от наказания называлось “индуль­генцией” (indulgentia); ее можно было получить различными способами. В отличие от вышеописанных народных ритуалов, направленных на прямые и практические цели, индульгенция была проявлением заботы о душе верующего, обеспечивая ей вечное блаженство в загробном мире.

Продажа индульгенций. Листовка XVI в.

Иллюстрация 1

Продажа индульгенций. Листовка XVI в.

Историки по-разному описывают это проникновение народных верований в официальную религию. Традиционно считалось, что торговля индульгенциями и культ святых мощей нанесли ущерб чистоте христианства и навлекли на церковь осуждение Лютера и его сторонников, что в конце концов разрушило гегемонию католицизма в Европе. Однако состояние христианства на исходе Средневековья еще не объясняет причин Реформации. Оно объясняло бы их, если бы людей не удовлетворяла их религия и они были бы заинтересованы в том, чтобы избавиться от пережитков народного культа. Но в действительности ситуация была иная. Большинство жителей Европы скорее всего не были заинтересованы в религиозной реформе – они вообще не помышляли о такой возможности, как, впрочем, и о том, чтобы отказаться от народных верований и обрядов. Надо помнить, что католическая церковь проявляла в этом вопросе большую терпимость и гибкость, допуская вариации в религиозных обрядах и применяясь к местным обычаям. А ее пышные церемонии и обещание блаженства в загробном мире лишь укрепляли приверженность верующих. И хотя такие отступления от “чистой веры” порой вызывали критику интеллектуалов и религиозных авторитетов, этим невозможно объяснить успех Реформации как массового движения. Итак, чтобы понять движущие силы Реформации, ответ нужно искать в другом месте.

Церковь как институт

Нужно принять во внимание тот факт, что существовало различие между отношением населения Европы к христианской религии, с одной стороны, и к церкви как к институту, выполняющему многообразные функции, – с другой. Духовенство было общеевропейской, наднациональной группой, помимо чисто религиозных функций, выполнявшей функции социальные, административные и политические. В руках церкви находилась система образования, равно как и бульшая часть служб социальной поддержки и ухода за больными. Церковнослужители также занимали различные светские административные должности, включая высшие государственные посты. Более того: высшие духовные лица и сам папа были главами государств. Папская область ничем не отличалась от прочих итальянских княжеств. Как и в других местах – в папском анклаве в Авиньоне на юге Франции или в архиепископских княжествах, входивших в состав Священной Римской империи, – их владыки в политической сфере действовали независимо от своих религиозных обязанностей.

Деятельность церкви была связана со значительными финансовыми расходами, но церковь не располагала упорядоченной финансовым механизмом с отдельными статьями расхода – на религиозные надобности, на образование или на управление. Доходы же церкви состояли частью из разнородных привилегий, частью из пожертвований. Некоторые из доходов, например, с церковных земель и от разнообразных податей, никак не были связаны с ее религиозными функциями. Вследствие этого многие видели в церкви богатую и коррумпированную организацию – общественный институт, использующий свое положение для достижения политических или экономических преимуществ.

Заняв должность, папы и епископы заботились о своем личном продвижении, отстаивали интересы своих семей. Многие епископы вообще не жили в своих епархиях – епархия была для них лишь источником доходов. Поэтому епископов подчас обвиняли в пристрастии к суетным благам этого мира, отсутствии надлежащей скромности, в погоне за наживой, в угождении плотским страстям. Мирская активность духовенства вызывала резкую критику. Задолго до того, как Мартин Лютер начал свой поход, требование “реформы” прозвучало в лоне самой церкви.

Могла ли реформа произойти “изнутри”?

Понятие реформы (лат. reformatio) было весьма распространено в средневековой юридической терминологии. Оно означало введение новой системы установлений, законов или правил. В средневековой философии слово forma (форма) означало сущностную неизменную основу какого-либо объекта, а глагол reformare значил возвратить нечто к прежнему положению, к его первоначальному, самому чистому, истинному состоянию. Церковные соборы, значительная часть которых пришлась на первую половину XV в., призывали к церковной реформе. О том, к какому первоначальному состоянию церковь должна вернуться, велись споры.

Можно было провести общую реформу сверху, руками самого папы. Однако на практике различные церковные инстанции не могли договориться о том, какой будет эта реформа. Поскольку церковь по сути была политической организацией, внутри нее шла постоянная борьба за власть, а между партиями царило взаимное недоверие. Папа и папская курия не готовы были отказаться от традиционных доходов и привилегий – равно как и духовенство ряда европейских стран, которое по договору с местными монархами имело привилегированный статус. Речи, требовавшие всеобщей – административной и духовной – реформы католической церкви и всего христианского мира, звучали вновь и вновь на Пятом Латеранском соборе (1512–1517), но он так и был распущен без всяких практических результатов. Это было перед самым началом бури, поднятой Лютером.

Не имели успеха и многочисленные попытки папы провести частичную церковную реформу. Постоянная борьба интересов внутри духовенства мешала воплотить их в жизнь. Некоторые монашеские ордена и некоторые епископы в своих епархиях предпринимали меры для исправления нравов духовенства, но их влияние на общество в целом было ограничено.

Таким образом, реформа “изнутри”, о необходимости которой говорили все, оказывалась практически невозможной. Церковь неспособна была провести ее, не затрагивая интересов и привилегий своих служителей – и слово “реформа” стало пустым звуком, чередой прожектов, оставшихся на бумаге.

Приготовление костра для сожжения Яна Гуса. Иллюстрация из хроники города Констанцы, XV в.

Иллюстрация 2

Приготовление костра для сожжения Яна Гуса. Иллюстрация из хроники города Констанцы, XV в. (Vienna National-Bibliothek, Cod. 3.044, fol. 84).

Еретические движения

Еретические движения были в средневековом христианстве постоянным явлением.3 В самом общем смысле ересью (heterodoxia) называлось публичное выражение теологических взглядов, противоречащих учению церкви. Предлагая образ жизни, альтернативный ортодоксальному католическому, отвергая те или иные догматы (например, таинства), оспаривая власть папы и церковной иерархии над душами верующих, еретические движения угрожали церкви.

С начала XV в. набрали силу и распространились по Европе еретические движения. Главным из них было движение гуситов в Богемии, названное по имени его основателя Яна Гуса4. По решению церковного собора в Констанце (1413–1418) Гус был сожжен на костре вскоре после выхода в свет его сочинений, критикующих католическую ортодоксию. Казнь Гуса вызвала национальный бунт чешской знати против католического духовенства. Он вылился в конфискацию церковного имущества. Богемия фактически освободилась из-под власти католических епископов.

Гуситское движение, впоследствии разделившееся на несколько сект, возникло внутри католической церкви. Несмотря на свое значение, оно было ограничено определенной географической областью и имело национально-этнический характер. По важности с ним сравнимы некоторые более ранние еретические движения, такие, как вальденсы во Франции, Италии и Испании или лолларды в Англии.5 По мнению ряда ученых, эти движения были провозвестниками Реформации, однако установить прямую преемственность между ними и деятельностью Лютера и его сторонников не удается.

Гуманизм и критика церкви

Перечитайте главы, посвященные Ренессансу и гуманизму.6 Мог ли гуманизм стать отправной точкой для антиклерикальных течений?

Мы помним, что Ренессанс и гуманизм по сути не были антихристианскими течениями – ведь мыслители и художники той эпохи вовсе не нападали на церковь. Но такие признаки той эпохи, как рост человеческого самосознания, власть, которую получила над умами идея “обновления”, критические взгляды, подкрепленные лингвистическим анализом древнейших версий Священного Писания, и само то, что по большей части гуманисты не принадлежали к церковной иерархии – в совокупности своей сложились в серьезный, хотя, возможно, и неумышленный вызов правящему церковному истеблишменту. Тогдашние интеллектуалы критиковали главным образом пороки высшего духовенства. Излюбленная гуманистами остросатирическая форма и относительно высокий спрос на их произведения способствовали распространению их взглядов в гораздо большей степени, чем решения того или иного церковного собора. В конце концов гуманизм стал ведущим культурным движением той эпохи и вовлек в себя многих молодых людей.

Особенно резкую позицию занял Эразм Роттердамский (Desiderius Erasmus; ок. 1466–1536)7 , величайший из гуманистов позднего Ренессанса. В своей книге “Похвальное слово глупости” (1509), Эразм пишет:

[...] И не приходит ни одному из них в голову, что по должности своей они [германские епископы] тоже обязаны многое делать для народа. [...] Эти милые люди полагают, будто честно правят свою должность, если бормочут кое-как свои молитвы, которых, клянусь Гераклом, не слышит и не понимает ни один бог, поскольку они сами не разумеют того, что слетает с их уст. [...] Что касается обязанностей, то они благоразумно перелагают это бремя на чужие плечи или передают из рук в руки, словно мячик. Подобно тому, как светские государи посылают для управления областями наместников, а наместники, в свою очередь, поручают это дело своим помощникам, так и высшее духовенство, по смирению своему, предоставляет труды благочестия простому народу. Но и простой народ спешит свалить эти труды на так называемых церковников, как будто сам он ничего общего не имеет с церковью и обряд крещения вовсе над ним не совершился. Священники, именуемые светскими, очевидно, как посвятившие себя миру, а не Христу, сваливают груз пастырских обязанностей на регулярное духовенство8 . Регулярное духовенство прибегает к содействию монахов; монахи, живущие по легкому уставу, призывают монахов устава строгого; последние обращаются к нищенствующим орденам, а нищенствующая братия уповает на картезианцев, среди которых единственно и скрывается благочестие, но так хорошо скрывается, что на него почти никогда не позволяют даже посмотреть.9

Как и многие его современники, Эразм не ограничился обличением безнравственных деяний духовенства, но и подверг сокрушительной критике схоластические построения, составлявшие основу католического богословия:

Сожжение произведений искусства. Гравюра на меди Ганса Гольбейна Младшего, 1515 г.

Иллюстрация 4

Сожжение произведений искусства. Гравюра на меди Ганса Гольбейна Младшего, 1515 г. (Basel, Öffentliche Kunstsammlung, Kupferstichkabinett. Inv. № 1662. 166, fol. Mv)

[...] А магистры наши между тем донельзя собой довольны, сами себе рукоплещут и столь поглощены бывают ночью и днем своим усладительным вздором, что не остается им даже минуты досуга, дабы развернуть хотя однажды Евангелие или Павловы послания. Дурачась таким манером в школах, мнят они, будто поддерживают своими силлогизмами готовую рухнуть вселенскую церковь, подобно тому как в сказаниях поэтов Атлант поддерживает на плечах свод небесный. [...] Таким образом, ни крещение, ни Евангелие, ни Павел с Петром, ни св. Иероним, ни Августин, ниже сам Фома Аристотельствующий [Аквинский] не в силах сделать человека христианином, буде не удостоится он одобрения со стороны тонко мудрствующих бакалавров.10

1. На кого обращена критика Эразма и каковы ее основные положения?
2. Почему Эразм отвергал схоластические рассуждения?

Хотя критика Эразма несомненно бросала церкви интеллектуальный вызов, все же гуманизм не собирался противопоставлять ей себя, а от критики такого рода существенных перемен в церкви ожидать не приходилось. Надо помнить, что в Средние века и в раннее Новое время практически не существовало не связанной с религией и церковью мирской жизни. Все население было верующим – хотя и в разных формах и на разных уровнях. Взгляд на церковь как на органическое целое разделяли и те, кто критиковал религиозный истеблишмент.11

1 “Отче наш” (лат. “Pater noster”) –основная христианская молитва, которая, по христианскому учению, была введена Иисусом: см. Матфей 6:9-13; Лука 11:2-4; эта молитва считается источником всех прочих молитв.

2 О народной культуре позднего Средневековья написано много исследований: см. напр.: Mullett, Michael, Popular Culture and Popular Protest in Late Medieval and Early Modern Europe, [58]; а также [49], гл. 3, гл. 8; Trinkaus, Charles and Oberman, Heiko A. (eds.), The Pursuit of Holiness in Late Medieval and Renaissance Religion, [65]; Muir, Edward, Ritual in Early Modern Europe, [57].

3 См. часть 2, с. 314–318.

4 Ян Гус (Hus), ок. 1372–1415 – реформатор из Богемии, религиозный вождь, чешский национальный герой и мученик. Был преподавателем философии в Пражском университете, священником и проповедником. Вслед за англичанином Джоном Уиклифом критиковал папство, считая Священное Писание единственным источником религиозной истины. Утверждал, что истинная, невидимая церковь является общиной избранных. Гус публично обличал безнравственность духовенства и неоднократно подвергался отлучению от церкви.

5 Вальденсы (Waldenses) – религиозная секта, сформировавшаяся в XII в. Призывала к моральному исправлению и к опоре на Священное Писание. Вальденсы отрицали святость церкви как института и отвергали часть таинств. Лолларды – секта последователей Джона Уиклифа (1329–1384), английского теолога, отрицавшего святость церкви и папства, отвергавшего доктрину пресуществления и признававшего единственным религиозным авторитетом Священное Писание.

6 См. часть 6, с. 85–93.

7 См. часть 6, с. 93.

8 Регулярными назывались священники, которые соблюдали монастырский устав, хотя и не принадлежали ни к одному монашескому ордену. – Прим. ред.

9 Эразм Роттердамский. Похвальное слово глупости, [18], с. 209–210. Картузианцы (Ordo Cartusiensis) – монашеский орден, основанный во Франции в 1084 г. Посвящали жизнь уединению, размышлению и молитве.

10 Там же, c. 196–197.

11 Обсуждение темы о вере и неверии в XVI в.: Febvre, Lucien, The Problem of Unbelief in the Sixteenth Century, The Religion of Rabelais, translated by Beatrice Gottlieb, Book 2, Part IV, [47].