Часть пятая. Полемика между евреями и христианами

Глава VII.
Частный спор: другой взгляд на религиозную полемику

В этой главе полемика будет рассмотрена под другим, непривычным углом зрения. Начнем с того, что источник, который будет предметом нашего обсуждения, не относится напрямую к полемике между религиями. Это не полемическое сочинение, не проповедь и не толкование библейских стихов, а новелла. Собственно, трудно даже назвать ее историческим источником, поскольку подобные тексты историки не используют в таком качестве. То обстоятельство, что мы все же обратились к данному тексту, требует, вероятно, объяснения, но мы отложим его – быть может, сам материал избавит нас от этой необходимости. Как раз неполемический характер рассказа и побудил нас включить его в этот раздел.

Джованни Боккаччо, Декамерон, день первый, новелла вторая.1

Еврей Авраам, вследствие увещаний Джианнотто ди Чивиньи, отправляется к римскому двору и, увидев там развращенность служителей церкви, возвращается в Париж, где становится христианином.

[...] Мне рассказывали, любезные дамы, что в Париже жил один богатый купец и хороший человек, по прозванию Джианнотто ди Чивиньи, ведший обширную торговлю сукнами. Он был в большой дружбе с одним очень богатым евреем, по имени Авраам, также купцом и очень честным и прямым человеком. Джианнотто, зная его честность и прямоту, сильно сокрушался о том, что душа этого достойного, мудрого и хорошего человека, по недостатку веры, будет осуждена. Поэтому он принялся дружески просить его оставить заблуждения еврейской веры и обратиться к истинной христианской, которая, как он сам мог видеть, будучи святой и совершенной, постоянно преуспевает и множится, тогда как, наоборот, его религия умаляется и приходит в запустение, – в чем он сам мог убедиться. Еврей отвечал, что он не знает более святой и совершенной религии, чем иудейская, и что он в ней родился, в ней намерен жить и умереть, и нет ничего, что могло бы отвратить его от этого намерения. Это, однако, не остановило Джианнотто, и через несколько дней он снова обратился к нему с подобными же речами, доказывая ему попросту, как это умеют делать купцы, по каким причинам наша религия лучше иудейской. Хотя еврей был большим знатоком иудейского закона, тем не менее, по большой дружбе, которую он питал к Джианнотто, или повлияли на него речи, вложенные Святым Духом в уста простого человека, только ему стали очень нравиться доводы Джианнотто, хотя, продолжая упорствовать в своей вере, он не позволял обратить себя. Как он упорствовал, так и Джианнотто не переставал убеждать его, пока, наконец, еврей, побежденный этой настойчивостью, сказал: “Хорошо, Джианнотто, ты хочешь, чтобы я сделался христианином, и я готов на это, но с тем, что сперва отправлюсь в Рим, дабы там увидеть того, кого ты называешь наместником Бога на земле, увидать его нравы и образ жизни, а также его братьев кардиналов; если они представятся мне таковыми, что по ним и из твоих слов я убежусь в преимуществе твоей веры над моею, как это ты старался мне доказать, то я поступлю, как тебе сказал; коли нет, я как был, так и останусь евреем”.

Выслушав это, Джианнотто был крайне опечален, говоря про себя: “Пропали мои труды даром, а между тем я думал употребить их с пользой, воображая, что уже обратил его. И в самом деле, если он отправится к римскому двору и насмотрится на порочную и нечестивую жизнь духовенства, то не только не сделается из еврея христианином, но если бы и стал христианином, наверно перешел бы снова в иудейство”. Затем, обратясь к Аврааму, Джианнотто сказал: “Друг мой, зачем хочешь ты подвергать себя такому труду и большим издержкам, сопряженным с путешествием в Рим? Не говоря уже о том, что для такого богатого человека, как ты, каждое путешествие, морем или сухим путем, исполнено опасностей – уж не думаешь ли ты, что здесь не найдется никого, кто бы окрестил тебя? Если у тебя есть сомнения по вопросу о вере, которую я тебе разъяснял, где, как не здесь, найдешь ты больших ученых и более мудрых людей, которые растолкуют тебе, что пожелаешь, или то, о чем спросишь? Вот почему, по моему мнению, это путешествие излишне. Представь себе, что там прелаты такие же, каких ты мог видеть и здесь, и даже лучше, потому что ближе к верховному пастырю. Итак, по моему совету, прибереги этот труд до другого раза, для какого-нибудь хождения по святым местам; тогда, быть может, и я буду тебе спутником”. На это еврей отвечал: “Я верю, Джианнотто, что все так, как ты говоришь, но, сводя многое в одно слово, скажу тебе (если ты хочешь, чтобы я сделал то, о чем ты меня так просил), что я окончательно решил ехать; иначе я не сделаю ничего”. Видя его решимость, Джианнотто сказал: “Поезжай с Богом”, а в то же время подумал про себя, что, если он увидит римский двор, никогда не сделается христианином. На этом он успокоился, так как теперь ему делать было нечего.

Еврей сел на коня и поспешно отправился ко двору в Рим. Прибыв туда, он был с почетом принят своими единоверцами евреями и жил там, не говоря никому о цели своего путешествия, осмотрительно наблюдая образ жизни папы, кардиналов и других прелатов и всех придворных. Из того, что заметил он сам, будучи человеком очень наблюдательным, и того, что слышал от других, он заключил, что все они вообще прискорбно грешат сладострастием, не только в его естественном виде, но и в виде содомии, не стесняясь ни укорами совести, ни стыдом, почему для получения милостей влияние куртизанок и мальчиков было не малой силой. К тому же он ясно увидел, что все они были обжоры, опивалы, пьяницы, наподобие животных, служившие не только сладострастию, но и чреву, более чем чему-либо другому. Всматриваясь ближе, он убедился, что все они были так стяжательны и жадны до денег, что продавали и покупали человеческую, даже христианскую кровь и божественные предметы, какие бы ни были, относились ли они до таинства, или до церковных должностей. Всем этим они пуще торговали, и было на то больше маклеров, чем в Париже для торговли сукнами или чем иным. Открытой симонии2 они давали название заступничества, объедение называли подкреплением, как будто Богу не известны, не скажу, значения слов, но намерения развращенных умов, и Его можно, подобно людям, обмануть названием вещей. Все это, вместе со многим другим, о чем следует умолчать, сильно не нравилось еврею, как человеку умеренному и скромному, и потому, полагая, что он достаточно насмотрелся, он решил возвратиться в Париж, что и сделал.

Едва Джианнотто узнал, что он приехал, он пошел к нему, ни на что столь мало не рассчитывая, как на то, чтоб он стал христианином. Они радостно приветствовали друг друга, а когда еврей отдохнул несколько дней, Джианнотто спросил, какого он мнения о святом отце, кардиналах и других придворных. На это еврей тотчас же ответил: “Худого я мнения, пошли им Бог всякого худа! Говорю тебе так потому, что, если мои наблюдения верны, я не видел там ни в одном клирике ни святости, ни благочестия, ни добрых дел, ни образца для жизни или чего другого, а любострастие, обжорство, любостяжание, обман, зависть, гордыню и тому подобные и худшие пороки (если может быть что-либо хуже этого), и они показались мне в такой чести у всех, что Рим представился мне местом скорее дьявольских, чем Божьих начинаний. Насколько я понимаю, ваш пастырь, а следовательно и все остальные со всяким тщанием, измышлением и ухищрением стараются обратить в ничто и изгнать из мира христианскую религию, тогда как они должны были бы быть ее основой и опорой. И так как я вижу, что выходит не то, к чему они стремятся, а что ваша религия непрестанно ширится, являясь все в большем блеске и славе, то мне становится ясно, что Дух Святой составляет ее основу и опору, как религии более истинной и святой, чем всякая другая. А потому я, твердо упорствовавший твоим увещаниям и не желавший сделаться христианином, теперь говорю откровенно, что ничто не остановит меня от принятия христианства. Итак, идем в церковь и там, следуя обрядам вашей святой веры, окрести меня”. Джианнотто, ожидавший совершенно противоположной развязки, услышав эти слова, был так доволен, как никогда. Отправясь с ним в собор Парижской Богоматери, он попросил тамошних клириков окрестить Авраама. Услышав требование, они тотчас же это и сделали. Джианнотто был его восприемником и дал ему имя Джованни. Впоследствии он поручил знающим людям наставить его вполне в нашей вере, которую он скоро усвоил, оказавшись потом человеком добрым, достойным и святой жизни.

Боккаччо. Иллюстрация к его сочинению, Италия, ок. 1397 г.

Иллюстрация 38

Боккаччо. Иллюстрация к его сочинению, Италия, ок. 1397 г. (MS. Magl. II.II.38, f. 3v. Biblioteca Nationale Centrale, Firenze. Su concessione del Ministero per i Beni e le Attività Culturali della Repubblica Italiana.)

Рассказ и его автор

Рассказ об Аврааме и Джианнотто написан Джованни Боккаччо3, знаменитым деятелем раннего итальянского Ренессанса. Боккаччо наряду с Данте4 и Петраркой5 почитался гордостью Флоренции, родины Возрождения. Свою знаменитую книгу “Декамерон” (“Книга десяти дней”, 1353) Боккаччо написал по-итальянски. В то время большинство книг писалось по-латыни. Выбор итальянского языка указывал на то, что книга преследует развлекательные, а не поучительные цели и адресована широкому, а не элитарному читателю. Наряду с “Тысячью и одной ночью”, “Декамерон” стал одним из известнейших в мире повествовательных сборников. В нем содержится сто новелл, распределенных по десяти циклам. Каждый цикл из десяти новелл рассказывается в течение одного дня. Во введении к сборнику сообщается, что все эти истории рассказывают друг другу знатные молодые флорентийцы, семь девушек и трое юношей, которые покинули город из-за свирепствующей в нем чумы; эта эпидемия, опустошившая всю Европу, получила название “Черной смерти”. Чтобы отвлечься от повседневных ужасов, молодые люди проводили время, забавляя друг друга историями: ежедневно каждый из них рассказывал по одной новелле. Рассказ о Джианнотто и Аврааме – это вторая история первого дня.

Остроумная история, с которой мы имеем дело (хотя, быть может, все же не самая остроумная в “Декамероне”, но одна из самых примечательных), как и все остальные истории в этой книге, носит название “новелла” (нечто новое, или, по определению Гете – “новое, неслыханное ранее”). Вот как определяет новеллу Лея Гольдберг:

“Перевод слова (novella) – это “новое”, нечто новое [...], что рассказчик сообщает своей аудитории, или пишет для своих читателей; (...) короче говоря, это рассказ, который привлекает внимание своей новизной, будь то новизна формы, приданная старой-престарой истории, давно жившей в народе, или новая мораль, служащая ей концовкой. В самом слове “новелла”, таким образом, содержится надежда, что ее будут слушать или читать с тем интересом, с которым узнают что-то новое”6.

Как это произошло со множеством других терминов, первоначальный смысл слова “новелла” со временем забылся. Сегодня так обозначают короткий рассказ в прозе, характеризующийся единством сюжета.

Несмотря на то, что новеллы писали и до Боккаччо, он считается первым, кто придал новелле ее литературную форму и довел ее до совершенства. Поэтому принято считать, что проза на живых разговорных языках началась с “Декамерона”. Важно отметить, что Боккаччо придумал лишь некоторые из новелл, включенные в эту книгу. Как правило, он брал сюжеты из различных источников и придавал им новую литературную форму. В эссе о Боккаччо немецкий писатель Герман Гессе говорит: “Одно из достоинств Декамерона то, что, подобно сокровищнице или сундуку с драгоценными камнями, он собирал опыт и судьбы бесчисленного множества людей и времен”7. Рассказ об Аврааме и Джианнотто Боккаччо тоже не придумал сам. Он заимствован из сюжетов о Саладине, проникших в христианскую Европу, но Боккаччо расширил его и довел до уровня истинного произведения искусства.

Помимо определений новеллы, которые приведены выше, стоит упомянуть еще две подробности: даже если авторы новелл использовали старый материал, они предпочитали относить описываемый случай к недавним временам. Ведь новелла повествует об известных и знакомых всем людях, которые лишь незадолго до того покинули этот мир. Новелла адресовалась итальянским горожанам, любопытным, знакомым с автором и его персонажами если не прямо, то хотя бы понаслышке.

Но хотя эти истории, в том числе и “Декамерон”, предназначались прежде всего для развлечения читателей, была у них и другая, не менее важная, назидательная цель. Они преподавали читателям некий урок. В них содержалась определенная мораль.

Подумайте, какой урок могли найти для себя современники Боккаччо в рассказе об Аврааме и Джианнотто.

Герои новеллы

В новелле Боккаччо действуют два героя: Джианнотто – христианин (судя по имени итальянец), торговец шелковыми тканями, живущий в Париже, и Авраам – еврей, богатый купец. Обоих Боккаччо наделяет характерными чертами.

Выпишите все слова и выражения, все идиомы, с помощью которых Боккаччо характеризует своих героев. На основании этого материала постарайтесь описать обоих героев.

Такая подборка отчетливо показывает, что здесь у Боккаччо нет “хороших” и “плохих” героев: оба они “положительные”. “Отрицательных” персонажей придется поискать в другом месте, а не среди центральных фигур этой истории. Джианнотто, как менее сложная личность, описан одной фразой: “богатый купец и хороший человек, [...] ведший обширную торговлю сукнами”. Кроме этой скудной информации Боккаччо сообщает, что Джианнотто дружил с евреем Авраамом, и что дружба эта была не просто поверхностным знакомством, вытекающим из совместного ведения дел. Велика была привязанность Джианнотто к Аврааму, и оттого скорбело его сердце о том, что тот, оставшись евреем, утратит спасение в грядущем мире. Будучи весьма набожным и благочестивым христианином, Джианнотто настойчиво и “дружески”, по выражению Боккаччо, убеждает его креститься. Сам он человек “простой”, то есть мирянин, не обладающий мудростью и знаниями очевидно, как и прочие представители купеческого сословия.

Портрет Джианнотто проливает свет на ту социальную и культурную среду, в которой развертываются новеллы Боккаччо и которой они адресовались. Действие происходит в большом городе – Париже (хотя герой, как сказано, – итальянец), среди буржуа, крупных торговцев, обеспечивших процветание итальянских городов в XIII-XIV вв. Боккаччо, сам родившийся в купеческой семье и написавший свою книгу для образованных буржуа своего города, дает в образе Джианнотто привлекательную, хотя и довольно одностороннюю картину того, что представляли собой эти коммерсанты. Джианнотто – человек светский, живущий за границей по делам своей торговли, человек прямой и честный, благочестивый, хотя и несведущий христианин. Последнее уточнение звучит несколько неожиданно – ведь гуманистическое движение зародилось во времена Бокаччо как раз среди образованных купцов Флоренции.8 Как тогдашние, так и современные флорентийские историки отмечают высокий образовательный уровень горожан, в особенности крупных торговцев, к которым принадлежит и Джианнотто. Эти люди не ограничивались техническими навыками – умением читать, писать, считать, а также некоторым знакомством со Священным Писанием. Они интересовались также латинской литературой и римским правом.9 Вместе с тем, конечно, далеко не все купцы блистали такой эрудицией – ибо, в любом случае, купечество не принадлежало к ученой элите, которую составляли, главным образом, священники и монахи.

Упоминание о “простоте” Джианнотто выполняет, следовательно, двойную роль: во-первых, так подчеркивается дистанция между ним и сведущим Авраамом; а во-вторых, он отграничивается тем самым от священников и монахов, которые профессионально должны заниматься полемикой с евреями. Неученый Джианнотто, пытающийся, по долгу дружбы и приязни, переубедить Авраама, не располагает арсеналом полемических приемов, имеющихся у служителей церкви. Мы еще вернемся к этому вопросу.

Сама дружба между Авраамом и Джианнотто, которую Боккаччо описывает в таких сердечных выражениях, рассказывает нам многое об этих купцах, обладающих достаточно широким кргозором, чтобы подружиться с иноверцем, не опасаясь, что это повлияет на их собственную веру. Хотя по одному случаю нельзя судить об общей картине, похоже, что описанная Боккаччо веротерпимость отражает действительное положение вещей в развитой городской культуре того времени: такая дружба была возможным, хотя и вряд ли распространенным явлением.

Подумайте, почему веротерпимость более характерна для города, чем для деревни, которая описывается обычно как консервативная и жестокая к чужакам среда?

Гораздо большее внимание Бокаччо уделяет образу Авраама. Не ограничиваясь вводными характеристиками, он продолжает развертывать его портрет и в самом тексте. Авраам – и в самом деле “очень честный и прямой человек”, “большой знаток еврейского закона”, “человек умеренный и скромный” – словом, образец добродетели. В то же время Авраам упрямо держится своей веры, упорствует в ней. В этих делах он человек упрямый и жестоковыйный. Он не изменяет своей религии даже после того, как ему пришлись по душе доводы Джианнотто, уже начиная внутренне соглашаться с ними.

Джианнотто и Авраам. Иллюстрации к рукописи “Декамерона”, Италия, вторая половина XV в. Авраам в крестильной купели и Джианнотто, который поддерживает его.

Иллюстрация 39

Джианнотто и Авраам. Иллюстрации к рукописи “Декамерона”, Италия, вторая половина XV в. Сверху: спор между Авраамом (с еврейской меткой на плаще) и Джианнотто. Снизу: Авраам в крестильной купели и Джианнотто, который поддерживает его.(Biblioteca Apostolica Vaticana, Ms. Pal. Lat. 1989)

Словом, даже в этом подчеркнуто положительном образе можно различить некоторые стереотипные черты, которые христиане приписывали евреям – прежде всего, приверженность к своей вере. Уже в первые века христианства отказ евреев признать правоту новой религии принято было объяснять двумя причинами: слепотой и упрямством. Евреи слепы, поэтому они не могут разглядеть света христианства. Это утверждение получает наглядное выражение в литературных и художественных произведениях, в которых синагога изображается с завязанными глазами.10 Считалось также, что евреи продолжают держаться за свою прежнюю религию из упрямства, предпочитая истине свою ложь. Ведь и Авраам, согласно Боккаччо, уже после того, как доводы Джианнотто проложили путь к его сердцу, продолжая упорствовать в своей вере, не позволял обратить себя”.

Почему именно две эти трактовки – “слепота и упрямство” – определяют собой отношение христиан к евреям? Попытайтесь дать развернутый ответ.

Эти доводы о слепоте и упрямстве евреев христиане используют иногда либо порознь, либо вместе, однако с богословской и логической точки зрения они значительно различаются между собой. Слепота снимает с евреев обвинение в неправильной вере: ведь она ниспослана на них самим дьяволом, согласно изречению апостола Павла о “неверующих, у которых бог века сего ослепил умы, чтобы для них не воссиял свет благовествования о славе Христа, который есть образ Бога невидимого” (2 Кор 4:4). Упрямство же, напротив, непосредственно возлагает всю вину на евреев: они видят истину, но упорствуют в своих заблуждениях.

Оба этих объяснения изначально использовались в антиеврейской полемике, однако, начиная с XIII в., все чаще в спорах мелькает слово “упрямство”, тогда как “слепота” отходит на второй план. Иначе говоря, сильнее подчеркивается ответственность евреев за их пагубное верование. Раввины ошибались преднамеренно, более того, они для того и искажали библейский текст, чтобы оправдать свои ошибки.11

Как можно объяснить этот сдвиг в обвинении – от слепоты к упрямству, и почему он происходит именно с XIII в.?

Как видим, Боккаччо повторяет популярное мнение об упрямстве и жестоковыйности евреев не только в строении сюжета (Авраам медлит с обращением), но и дословно: “продолжая упорствовать в своей вере, он не позволял обратить себя. Как он упорствовал, так и Джианнотто не переставал убеждать его”.

Другим тогдашним стереотипом следует признать представление о том,что евреи гораздо образованнее христиан. Авраам не просто “мудрый”, но и “большой знаток еврейского закона”, в отличие от простеца -Джианнотто Как здесь уже подчеркивалось, разница в образовательном уровне между евреями и христианами-мирянами была одной из причин того, что церковь запрещала своей пастве вести религиозные споры. Точно так же у Боккаччо мудрого и сведущего в Законе еврея христианин не смог бы одолеть с помощью обычных средств убеждения, если бы здесь не было замешано дружеское расположение Авраама к Джианнотто, или если бы в полемику не вмешался Святой Дух.

Итак, в образе Авраама сталкиваются две основные линии: стереотипная оценка (как положительная, так и отрицательная: упрямство с одной стороны, и мудрость и ученость – с другой) и индивидуальная: личность Авраама дается в положительном освещении, причем для описания его привычек и обычаев у Боккаччо не находится ни одного дурного слова.

Однако необходима осторожность в выводах. Образ Авраама не говорит однозначно о симпатиях Боккаччо к евреям. Его смешанный подход скорее отражает специфику городской культуры, которую он представляет и в которой переплетаются элементы старого и нового. Как христианин, Боккаччо принимает традиционный образ еврея. Как писатель-горожанин, он формирует образ героя-еврея по-своему. Не следует забывать также, что персонажи новеллы призваны иллюстрировать определенную моралистическую установку. С этой точки зрения, как мы далее убедимся, еврей Авраам должен быть человеком прямым и честным.

Спор

Спор между Джианнотто и Авраамом описан очень коротко – о его содержании сообщается не много: причиной всему было беспокойство Джианнотто о любимом друге, о том, что душа его “по недостатку веры, будет осуждена”. То-есть заботится он не об укреплении христианства, а о душе Авраама. Оттого Джианнотто “принялся дружески просить его”, чтобы тот перешел в христианство. Именно дружеский характер отличает этот диспут от других, как, например, того, где участвовал РаМБаН; Джианнотто пытается убедить Авраама рассудительными и доброжелательными доводами. Первоначальные неудачи не обескураживают его и не заставляют отказаться от своей цели: это не остановило Джианнотто, и через несколько дней он снова обратился к нему с подобными же речами. К дружбе и привязанности, таким образом, добавляется упорство, верность поставленной цели. Зная, что правда на его стороне, Джианнотто возобновляет свои увещания, выдержанные в той же дружеской манере.

Боккаччо сообщает лишь один из доводов Джианнотто: что христианская вера, “будучи святой и совершенной, постоянно преуспевает и множится”, тогда как еврейская вера “умаляется и приходит в запустение”.

Встречался ли вам уже этот аргумент при обсуждении религиозной полемики? Как звучал этот довод в тогдашней полемике и как отвечали на него евреи?

В общем, при всем сходстве между почтенными героями новеллы, один их них принадлежит к числу победителей, а другой – побежденных. Напомним, что униженное положение, в котором столетиями находились евреи, оставалось распространенной темой антииудейской полемики.12

С учетом контекста нетрудно догадаться, почему Боккаччо решил подчеркнуть именно этот тезис. Джианнотто не был богословом, и его теологическая позиция автора не занимает. Зато житейский довод, основанный на том, что успех в этом мире – это знак богоугодности, – очень подходил мировоззрению буржуа, жителей большого города, в особенности крупных торговцев, которые оправдывали свое коммерческое преуспеяние тем, что оно угодно Богу.13 Сомнительно, чтобы купец, вроде Джианнотто, мог понять теоретическое положение, лежащее в основе его тезиса. Его позиция вытекала из ежедневной практики, которую он переносит из сферы частного в сферу общего. Если успех – это признак богоугодности, тогда религия преуспевающая – это религия, угодная Богу.

Флоренция в XV в. Резьба по дереву

Иллюстрация 40

Флоренция в XV в. Резьба по дереву. (Woodcutting of Firenze in the 15th century) SMPK, Kupferstichkabinett

Что же касается собственно теологических доказательств, то тут Боккаччо не расточает Джианнотто никаких комплиментов. Тот пытается показать Аврааму, “попросту, как это умеют делать купцы, по каким причинам наша религия лучше иудейской”. Вряд ли эти доказательства были такими уж убедительными, но все-таки они нашли путь к сердцу Авраама, “по большой дружбе” его к Джианнотто, “или повлияли на него речи, вложенные Святым Духом в уста простого человека”. Поскольку вмешательство Святого Духа считается чудом, постольку и обращение Авраама в каком-то смысле является чудом...

Два обстоятельства заслуживают тут особого внимания. Первое, уже отмеченное выше, то, что спор ведется между друзьями, затрагивает общую проблему повседневных отношений между евреями и христианами, чьи бытовые контакты могли включать в себя и разговоры о вере. Насколько эти “уличные споры” походили на драматические публичные диспуты, описанные в исторической литературе? О том факте, что такие споры происходили сплошь и рядом, вопреки желанию церкви, говорят постоянно повторяющиеся ее попытки запретить эту практику.

Бог весть как проходили эти случайные частные споры, – ведь документов о них не осталось. Разве что, Раймунд Луллий14 в одном из своих сочинений повествует о христианских и мусульманских купцах и моряках, которые вместе отправляются в море и в пути ведут разговор о вопросах веры. Он даже написал учебное пособие для ведения таких споров.15 В тех регионах, где представители трех различных религий жили по соседству, например, в Испании или на Сицилии, или там, где они встречались по торговым делам, скажем, в портах Средиземного моря, наверняка велись споры о вере. Трудно сказать, в какой атмосфере проходили они, – некоторые сопровождались вспышками агрессии, а другие носили миролюбивый характер: ведь личности спорщиков не меньше влияли на дух этих бесед-диспутов, чем отношения между религиями в данный период.

Второе, не менее интересное обстоятельство, – само содержание этих споров. Что представляли из себя те “доказательства попросту”, которые приводил Джианнотто? Какие “простые” доказательства приводили купцы, беседуя или споря с евреями? Поскольку документов об этих спорах не осталось, трудно судить об их содержании. Единственное исключение, которое можно назвать “частным диспутом” (в отличие от публичных диспутов, за которые были ответственны служители церкви) – уже упомянутый ранее спор на Майорке. Затеявший его купец по имени Ингетто Контардо (Inghetto Contardo) подчеркивает, что он мирянин и простой купец, а не францисканский или доминиканский монах (которые специализировались в то время на миссионерстве). По его словам, он полемист-самоучка, и все свои знания приобрел в спорах с евреями во время путешествий по Средиземному морю.16

И в самом деле, если посмотреть, какие доводы приводил этот купец против евреев, с которыми спорил, мы быстро поймем, что он разбирался в вопросах веры гораздо хуже, чем церковнослужители, знакомые с темой профессионально. Он не только не имел представления о Талмуде – то была новая тема для тогдашних полемистов, но и Библию знал куда слабее, чем клирики. Его познания сводились к литургическим цитатам, которые можно было выучить во время молитвы или богослужения.

Доводы купца, даже такие рутинные, как оправдание аллегорического прочтения Торы, отличались мелочностью и узостью. Он не претендовал на обобщения и обсуждал не принципиальные вопросы, а узкие темы, относящиеся к повседневному быту, например, законы о запрещенной пище у евреев, или преимущества крещения перед обрезанием. Отстаивая преимущества крещения перед обрезанием, он не использовал традиционные аргументы, – например, что Авраам был обрезан только после того, как оправдал себя верой, поэтому оправдывает именно вера, а не обрезание, и многие библейские праведники – Авель, Ной, Энох и Мелхиседек и другие – обрезаны не были, а значит обрезание,17 как и другие заповеди Торы, нужно понимать аллегорически, и т. д. Он ограничивается только одним соображением: “Ибо вы, евреи, знаете, что женщины не делают обрезания, поэтому была и существует необходимость в какой-то общей процедуре, чтобы [весь] род человеческий мог спастись, женщины вместе с мужчинами”.18 Уравнивание мужчин и женщин в правах на спасение изначально не являлось частью полемики и не было основным источником претензий христиан против обрезания. Однако показательно, что купец выдвинул именно этот практический аргумент, что крещение более эффективно, чем обрезание, так как оно более “общее”.

Не менее интересен общий тон диспута на Майорке – хотя и не столь дружественный, как у Авраама с Джианнотто, но, без сомнения, гораздо более терпимый, нежели тот, что был принят на знаменитых диспутах, описанных в исторической литературе. В течение всего спора купец стремится найти дорогу к сердцам своих еврейских оппонентов, доказывая им, что различие между двумя религиями не так велико: “Ведь между нами и вами нет никакого несогласия, кроме как по поводу Мессии, о котором мы говорим, что он уже пришел, а вы говорите, что он еще должен прийти. Ведь разве и мы, и вы не служим одному Богу, Творцу неба и земли?”19 Подчеркивается общность монотеистической веры, купец, как мы видим, сужает область соперничества между религиями до вопроса о Мессии.

В другом месте Ингетто предагает евреям вознести с ним вместе молитву, “которую и евреи, и христиане, и сарацины могут произнести, не нарушая [своего] Закона”, и он предлагает такой ее вариант:

“Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова.

Боже, Который создал все видимое и невидимое, и к Которому обращаются все: человек и скотина, птицы небесные и рыбы морские.

Тебя, Боже наш и Господь наш, молим, чтобы Ты даровал нам свою святую благодать,

Чтобы мы сумели узнать и постичь путь истины и спасения и следовать им для спасения наших душ. Аминь”.20

1. Действительно ли эта формула молитвы подходит для всех трех религий?
2.Объясните, какое психологическое значение может иметь совместная молитва.

В самом деле, молитва, предложенная генуэзским купцом, опирается на основы, общие для всех трех религий: это вера в единого Бога, Всемогущего Творца мира, и надежда на спасение. С другой стороны, в ней отсутствуют специфические принципы какой-либо из религий, которые могли бы пробудить сопротивление у представителей другой веры. Молитва построена на привычных идеях и речевых оборотах из молитв еврейских и христианских – например, вступление “Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова”. Она основана на языковых конструкциях, которые обладают глубоким смыслом и для евреев, и для христиан, а в ее содержание Ингетто вложил общие принципы веры, поскольку открыто стремился подчеркнуть родство этих религий и их общность, умалив различия. Он пытается с помощью молитвы создать мост, по которому, так сказать, оппоненты могли бы перейти на его сторону. Сомнительно, чтобы Ингетто и вправду намеревался приблизиться к еврейской позиции, но как опытный, искушенный в переговорах купец, он знал, что легче переубедить оппонента при условии доверия и взаимности. Посредством совместной молитвы он пытался создать ощущение солидарности с оппонентами – и здесь просматривается хорошо обдуманная тактика: современные специалисты по психологии убеждения подтвердили бы, что создание чувства общности есть необходимая основа для успешного переубеждения оппонента.

Диспут на Майорке, таким образом, дает нам возможность взглянуть изнутри на диспут, о котором пишет Боккаччо. Если верно, что среди городских мирян, к которым относится и Ингетто, крупный генуэзский купец, отношение к евреям было менее агрессивным и более сложным, чем среди клириков и монахов, то это противоречит утверждению, сделанному выше: что обострение полемики в XIII в. является прямым следствием расцвета городов и что нищенствующие монахи в своей воинственности представляли городскую буржуазию. Следует лишь вновь подчеркнуть, что данная глава посвящена отношению к евреям в среде крупной буржуазии из больших городов, проникнутых космополитическим духом (Париж, Флоренция, Генуя), а не отношению к евреям в среде горожан в целом, или даже купцов как таковых.

Моральный урок

Хотя мы использовали здесь новеллу Боккаччо как свидетельство о новом для нас типе полемики, читатель вряд ли удивится, узнав, что Боккаччо вовсе не задается целью поведать ему о споре, точнее, что описание спора не было здесь главной задачей автора. Главным эпизодом новеллы, как по объему, так и по содержанию, является рассказ о поездке Авраама в Рим и вынесенных из нее впечатлениях.

Один из основных мотивов в “Декамероне” – развращенность церкви. С необычайной, беспрецедентной в литературе язвительностью Боккаччо уличает священников и монахов в бесчисленных грехах. Нет преступления, в котором он их не обвиняет. Новеллы “Декамерона” прославились свободой, с которой описываются сексуальные отношения, в особенности там, где затронуты клирики. Зачастую у Боккаччо в неприглядном виде выведены священнослужители, в том числе высшие лица церковной иерархии. Позднее, уже после смерти Бокаччо, “Декамерон” попал в церковный индекс запрещенных книг.21

В новелле об Аврааме и Джианнотто обвинение выдвинуто открыто и обращено против римской церковной элиты. Взгляды эти звучат неоднократно: они даны и в размышлениях Джианнотто, когда он слышит о намерении своего друга посетить Рим, и от лица самого рассказчика, живописующего, что тот увидел в Риме, и, наконец, от имени самого Авраама, повествующего Джианнотто о своих впечатлениях.

1. Почему Боккаччо не один, а несколько раз изображает отвратительное поведения папы и кардиналов?
2. К какой категории принадлежат грехи римской курии?

По средневековым воззрениям, есть семь смертных грехов и семь добродетелей22. Число это не случайно. Наряду с семью таинствами церкви и семью свободными искусствами23 средневековой светской науки, в христианской традиции можно найти и многие другие “семерки”. Семь смертных грехов – это гордыня, сладострастие, корыстолюбие, зависть, обжорство, гнев и леность. В нашей новелле папа и его приближенные обвиняются преимущественно в сладострастии, корыстолюбии и обжорстве. Прочие смертные грехи появляются в других новеллах.

Нападки на церковь со стороны образованного горожанина не были чем-то из ряда вон выходящим и не должны удивлять нас. На протяжении всего Средневековья церковные учреждения и сама церковь подвергались критике, усиливавшийся по мере усиления и обогащения клира. Вплоть до XIV в. папу и епископов беспрестанно обвиняют в корыстолюбии. Горожане вообще, и флорентийцы в частности, были известными насмешниками, так что новизна Боккаччо состоит здесь не в самой этой критике, а в ее заостренности, силе и дерзости. Здесь не место обсуждать, насколько справедливы были его антиклерикальные выпады в адрес пастырей церкви – достаточно указать, что эта новелла написана в первую очередь ради них.

Стоит подчеркнуть (так как многие путаются в этом вопросе), что Боккаччо, как и его аудитория, проводит различие между верой и ее церковными институциями.

Для большей наглядности выпишите в два столбца то, что говорится в новелле о христианской вере и о церкви.

Итак, выясняется, что в новелле христианская вера представлена “святой и совершенной”, зато папа и кардиналы описаны, как “обжоры, опивалы, пьяницы, [...] стяжательные и жадные до денег”, и пр. и пр. Тем самым неправильно было бы считать Боккаччо каким-то антирелигиозным мятежником, как и не стоит принимать за безбожников многочисленных реформаторов, стремившихся к исправлению или даже отмене церковных институций – но не для ослабления, а для укрепления веры.

Решение Авраама поехать в Рим обосновывается так:

“Отправлюсь в Рим, дабы увидеть там того, кого ты называешь наместником Бога на земле, увидать его нравы и образ жизни, а также его братьев кардиналов; если они представятся мне таковыми, что по ним и из твоих слов я убежусь в преимуществе твоей веры над моею, как это ты старался мне доказать, то я поступлю, как тебе сказал; коли нет, я как был, так и останусь евреем.”

Судя по тому условию, которое поставил Авраам для своего обращения, он не делал различия между содержанием веры и институтом, ее охраняющим.

Как описано выше, взаимная критика объяснялась расхождением моральных критериев. Христиане утверждали, что наличие монашества подкрепляет их этическую позицию, а евреи возражали, что монахи составляют лишь незначительное меньшинство среди христиан, а

главное – и монахи и священники живут в грехе. Йосеф Кимхи предъявляет христианам различные моральные обвинения: они “грабят людей на дорогах”, а евреи так не поступают. Евреи и еврейки скромны в своем поведении и соблюдают заветы своей религии, в отличие от христиан. Словом, евреи наделены всеми добродетелями, а христиане их полностью лишены.24

Сравните это утверждение Йосефа Кимхи с доводами Джианнотто и многих других христиан по поводу успеха христианства.

Именно той моральной проблемой, которую ставит Йосеф Кимхи, предопределена для Авраама возможность крещения. Он хочет принадлежать к более нравственной религии. Преуспеванию, как главному критерию, и христианин Джианнотто, и евреи, в лице Авраама, противопоставляют критерий высоконравственной жизни. Христиане считают, что всемирный триумф их религии свидетельствует о том, что они избраны Богом. Евреи же доказывают превосходство собственной веры ссылками на свой более высокий моральный уровень. Это два различных и во многих отношениях контрастных критерия. Авраам не может оспаривать тот факт, что христианство преуспевает и множится, а иудаизм умаляется и приходит в запустение, но это еще не заставляет его креститься. Его занимает моральная основа этого успеха и, чтобы узнать ее, он отправляется в Рим.

Сатирическое острие новеллы

Из экспозиции новеллы, как и из рассуждения, побудившего Авраама поехать в Рим, напрашивается ясный вывод: поскольку образ жизни папы и кардиналов не выдерживает никакой критики, Авраам должен прийти к заключению, что христианская религия куда хуже еврейской и пересмотреть свое намерение присоединиться к ней. Поэтому так неожиданно звучит его решение, венчающее сюжет, и именно здесь находится сатирическое острие новеллы. Ведь решение Авраама противоречит всей логике повествования и логике самого героя. Читатель, которому Боккаччо в таких колоритных подробностях расписал жизнь римского священства и который уже подготовлен к неизбежному следствию слов Авраама, поражен его согласием креститься. Но поступок Авраама основан не на этой логике, управлявшей до сих пор движением повествования, а на новой, оригинальной идее:

“Ваш пастырь, а следовательно и все остальные со всяким тщанием, измышлением и ухищрением стараются обратить в ничто и изгнать из мира христианскую религию [...] И так как я вижу, что выходит не то, к чему они стремятся, а что ваша религия непрестанно ширится, являясь все в большем блеске и славе, то мне становится ясно, что Дух Святой составляет ее основу и опору, как религии более истинной и святой, чем всякая другая. А потому я, твердо упорствовавший твоим увещаниям и не желавший сделаться христианином, теперь говорю откровенно, что никто не удержит меня от принятия христианства.”

Намерение посетить Рим продиктовано тем, что Авраам считал нравственность священников показателем истинной религии. Читатель ожидает, что он сохранит верность этому принципу. А вместо того Авраам к концу новеллы принимает христианский тезис об успехе, как критерии праведности, но выворачивает его наизнанку. Триумф христианства, таким образом, является знаком его избранности, но не благодаря добродетелям самих христиан, а вопреки их порокам. Так переворачивается принятый тезис о связи между успехом и моралью. Успех свидетельствует только об успехе.

Саладин и еврей Мельхиседек. Иллюстрации к рукописи “Декамерона”, Италия, вторая половина XV в.

Иллюстрация 41

Саладин и еврей Мельхиседек. Иллюстрации к рукописи “Декамерона”, Италия, вторая половина XV в. (Biblioteca Apostolica Vaticana, Ms. Pal. Lat. 1989)

Нетрудно вообразить, как смеялись слушатели и какое удовольствие получали они от новеллы, одновременно успешно нападавшей на церковь и прославлявшей веру Христову. Кстати, каждый рассказчик “Декамерона” заранее излагает краткое содержание той истории, которую он собирается поведать. Вот как юная Неифила предваряет рассказанную ею историю о Джианнотто и Аврааме:

“Я же хочу своим рассказом показать, что эта благость, терпеливо перенося недостатки тех, которые должны были бы всеми своими действиями и словами свидетельствовать о ней истинно, а поступают наоборот, тем самым дает нам доказательство своей непреложности, дабы мы с тем большей твердостью духа следовали тому, во что веруем.”

Размышления после прочтения Боккаччо

Спор между евреем и христианином служит Боккаччо поводом для нападок на церковь. Вместе с тем, из него можно почерпнуть немало сведений о разновидностях диалога и спора, развертывавшихся в иных культурных рамках, чем те, которыми обычно ограничивается изучение полемики. Другими словами, когда от миссионерского направления, намеченного такими доминиканцами, как Раймунд Мартини и Пабло Христиани, мы переходим к спорам между евреями и христианами в плюралистической атмосфере крупных торговых городов, то встречаем совершенно иной тон дискуссии. Вероятно, там, где более распространен скептицизм, где больше культурных соблазнов, где чаще общаются люди, придерживающиеся разных убеждений и верований, вполне естественны отношения, подобные тем,что описаны Боккаччо. Подтверждение этому можно найти в исторических документах, вроде вышеупомянутого изложения о диспуте на Майорке.

Предположение о подобной связи между скептицизмом, открытостью и терпимостью, может быть, подкрепляется другой новеллой, которую Боккаччо помещает сразу после истории про Джианнотто и Авраама. “Декамерон” построен так, что все десять историй, рассказанные в один день, представляют собой единый цикл. Заключительный момент одного рассказа является исходной точкой для следующего. Таким образом, каждый рассказчик выражает свое отношение к предыдущему повествованию. Поэтому интересно привести третью новеллу первого дня, чтобы выяснить, какой свет проливает она на предыдущую и на рассматриваемую тему.

Джованни Боккаччо, Декамерон, день первый, новелла третья.

Еврей Мельхиседек рассказом о трех перстнях устраняет большую опасность, уготованную ему Саладином.

Когда Неифила умолкла, окончив новеллу, встреченную общей похвалою, по желанию королевы25, так начала сказывать Филомена: – Рассказ Неифилы привел мне на память опасный случай, приключившийся с одним евреем; а так как о Боге и истине нашей веры уже было прекрасно говорено и не покажется неприличным, если мы снизойдем теперь к человеческим событиям и действиям, я расскажу вам новеллу, выслушав которую, вы станете осторожнее в ответах на вопросы, которые могли бы быть обращены к вам. Вам надо знать, милые подруги, что как глупость часто низводит людей из счастливого в крайне бедственное положение, так ум извлекает мудрого из величайших опасностей и доставляет ему большое и безопасное успокоение. Что неразумие приводит от благосостояния к беде – это верно, как это видно из многих примеров, о которых мы не намерены рассказывать в настоящее время, имея в виду, что ежедневно их объявляются тысячи. А что ум является утешением, это я вам покажу, согласно обещанию, в коротком рассказе.

“Саладин26, доблесть которого не только сделала его из человека ничтожного султаном Вавилона, но и доставила ему многие победы над сарацинскими и христианскими королями, растратил в различных войнах и больших расходах свою казну; а так как по случайному обстоятельству ему оказалась нужда в большой сумме денег, и он недоумевал, где ему добыть ее так скоро, как ему понадобилось, ему пришел на память богатый еврей, по имени Мельхиседек, отдававший деньги в рост в Александрии. У него, думалось ему, было бы, чем помочь ему, если бы он захотел; но он был скуп, по своей воле ничего бы не сделал, а прибегнуть к силе Саладин не хотел. Побуждаемый необходимостью, весь отдавшись мысли, какой бы найти способ, чтобы еврей помог ему, он замыслил учинить ему насилие, прикрашенное неким видом разумности. Призвав его и приняв дружески, он посадил его рядом с собою и затем сказал: “Почтенный муж, я слышал от многих лиц, что ты очень мудр и глубок в Божественных вопросах, почему я охотно желал бы узнать от тебя, какую из трех вер ты считаешь истинной: иудейскую, сарацинскую или христианскую?” Иудей, в самом деле, человек мудрый, ясно догадался, что Саладин ищет, как бы уловить его на слове, чтобы привязаться к нему, и размыслил, что ему нельзя будет превознести ни одну из трех религий за счет других так, чтобы Саладин все-таки не добился своей цели. И так как ему представлялась необходимость в таком именно ответе, с которым он не мог бы попасться, он наострил свой ум, быстро надумал, что ему надлежало сказать, и сказал: “Государь мой, вопрос, который вы мне сделали, прекрасен, а чтобы объяснить вам, что я о нем думаю, мне придется рассказать вам небольшую повесть, которую и послушайте. Коли я не ошибаюсь (а, помнится, я часто о том слыхивал), жил когда-то именитый и богатый человек, у которого в казне, в числе других дорогих вещей, был чудеснейший драгоценный перстень. Желая почтить его за его качества и красоту и навсегда оставить его в своем потомстве, он решил, чтобы тот из его сыновей, у которого обрелся бы перстень, как переданный им самим, почитался его наследником и всеми другими был почитаем и признаваем за наибольшего. Тот, кому достался перстень, соблюдал бы тот же порядок относительно своих потомков, поступив так же, как и его предшественник; в короткое время этот перстень перешел из рук в руки ко многим наследникам и, наконец, попал в руки человека, у которого было трое прекрасных, доблестных сыновей, всецело послушных своему отцу, почему он и любил их всех трех одинаково. Юноши знали обычай, связанный с перстнем, и каждый из них, желая быть предпочтенным другим, упрашивал, как умел лучше, отца, уже престарелого, чтобы он, умирая, оставил ему перстень. Почтенный человек, одинаково их всех любивший и сам недоумевавший, которого ему выбрать, кому бы завещать кольцо, обещанное каждому из них, замыслил удовлетворить всех троих: тайно велел одному хорошему мастеру изготовить два других перстня, столь похожих на первый, что сам он, заказавший их, едва мог признать, какой из них настоящий. Умирая, он всем сыновьям тайно дал по перстню. По смерти отца каждый из них заявил притязание на наследство и почет, и когда один отрицал на то право другого, каждый предъявил свой перстень во свидетельство того, что он поступает право. Когда все перстни оказались столь схожими один с другим, что нельзя было признать, какой из них подлинный, вопрос о том, кто из них настоящий наследник отцу, остался открытым, открыт и теперь. То же скажу я, государь мой, и о трех законах, которые Бог-Отец дал трем народам и по поводу которых вы поставили вопрос: каждый народ полагает, что он владеет наследством и истинным законом, веления которого он держит и исполняет; но который из них им владеет – это такой же вопрос, как и о трех перстнях”. Саладин понял, что еврей отлично сумел вывернуться из петли, которую он расставил у его ног, и потому решился открыть ему свои нужды и посмотреть, не захочет ли он услужить ему. Так он и поступил, объяснив ему, что он держал против него на уме, если бы он не ответил ему столь умно, как это сделал. Еврей с готовностью услужил Саладину такой суммой, какая требовалась, а Саладин впоследствии вернул ее сполна, да кроме того дал ему великие дары и всегда держал с ним дружбу, доставив ему при себе видное и почетное положение”.27

1.Как относился автор к религиозным верованиям, судя по этой новелле?
2.Опишите своими словами образ еврея в этом рассказе и отношения между ним и султаном.
3.Филомена, излагающая эту историю, вкладывает ее в уста Мельхиседека, который слышал ее много раз от разных людей. Что добавляет к новелле эта “передача по цепочке”? Кого и что представляет этот рассказ?
4.Какой свет проливает эта новелла на предыдущую, а также на те выводы, которые мы сделали по ее поводу?

В заключение отметим, что история о трех кольцах является одной из самых знаменитых новелл “Декамерона” и философской литературы в целом. Боккаччо взял уже известный сюжет, усовершенствовал его и придал ему литературную форму обработки. Эта новелла легла в основу драмы Лессинга (1729-1781) “Натан Мудрый”, написанной в 1779 г., в которой автор увековечил в образе мудрого еврея своего друга Моше (Мозеса) Мендельсона.28 Эта драма, содержавшая призыв к религиозной терпимости, была важной вехой в развитии немецкого Просвещения и в истории немецкой литературы и драматургии.

1 Цит. по изд.: Джованни Боккаччо, Декамерон, пер. с итальянского А.Н. Веселовского Москва, 1955, стр. 55-58.

2 Симония – торговля церковными должностями.

3 Джованни Боккаччо (1313-1375) – писатель, поэт, ученый, представитель раннего ренессансного гуманизма в Италии. Один из основоположников литературы на итальянском языке, друг Петрарки.

4 Данте Алигьери (1265-1321) – величайший поэт Италии, автор “Божественной Комедии”.

5 Франческо Петрарка (1304-1374) – поэт и ученый-гуманист. Один из крупнейших деятелей Возрождения.

6 Гольдберг, Л., “Искусство рассказа” (ивр.), стр. 13.

7 Гессе Г., “Эссе о Боккаччо”, перевод: Йосеф Лихтенбаум, “Декамерон” (ивр.), стр. 14.

8 Гуманисты эпохи Ренессанса призывали к возрождению греко-римского культурного наследия во всех областях человеческого духа. Подробнее о Ренессансе и его основных ценностях см. часть 6, гл. III.

9 Об образованности купцов в средневековых итальянских городах написано множество работ. См. например: Lopez, R. S., “The Culture of the Medieval Merchant”, in: D. Randall (ed.), Medieval and Renaissance Studies 8 (1979), pp. 52-73.

10 См. часть. 1, гл. I.

11 Cohen, J., The Friars and the Jews, pp. 147-149.

12 См. выше.

13 Little, L. K., Religious Poverty and the Profit Economy in Medieval Europe, p. 178.

14 См. выше.

15 По этому поводу см.: Лимор, О., “Религиозные споры в портах Средиземноморья” (ивр.), “Пеамим” 45 (1991), стр. 32-44.

16 Лимор, О., “Полемика на Майорке, 1286... ” (ивр.), том 1, стр. 17-28.

17 Там же стр. 105-107.

18 Там же стр. 106; том 2, стр. 16.

19 Там же стр. 114; том 2, стр. 75. См. также выше.

20 Там же, том 1, стр. 108; том 2, стр. 55.

21 Index librorum prohibitorum – список книг, которые было запрещено читать и хранить. Первый индекс папская инквизиция опубликовала в 1557 г.

22 Средневековая христианская этика знает семь добродетелей: четыре натуральные добродетели – разум, умеренность (скромность), смелость, справедливость; и три теологические – вера, надежда, любовь.

23 О семи искусствах см. в части 4 и в части 7, гл. I.

24 Кимхи, Йосеф, “Сефер а-брит” (ивр.), стр. 26, и выше.

25 Структура “Декамерона” такова, что ежедневно один из молодых людей выступает в роли короля или королевы, устанавливая тему и последовательность рассказов на этот день.

26 Саладин, Салах-ад-дин (1137-1193) – основатель династии Айюбидов, мусульманский правитель и военачальник, отвоевавший Иерусалим и большую часть Страны Израиля у крестоносцев. Стал легендарным персонажем в мусульманском и даже в христианском мире.

27 Цит. по изд.: Джованни Боккаччо, Декамерон, пер. с итальянского А.Н.Веселовского, Москва, 1955, стр. 59-61.

28 Gotthold Ephraim Lessing, Nathan der Weise. Ein dramatisches Gedicht in funf Aufzugen. Лессинг был немецким писателем, драматургом и мыслителем.